Костотряс

Прист Чери

— Лестница вот здесь, — сказала Брайар, и при мысли об очередной порции ступенек ее ноги заныли.

Однако она толкнула дверь кончиками пальцев, и петли привычно заскрипели. Они проржавели, но не рассыпались и выводили все те же визгливые ноты, что и раньше.

От волнения Зик лишился дара речи. Это чувствовалось по тому, как неуклюже он топал у нее за спиной; по улыбке, задержавшейся под маской; по частым, как у кролика, вдохам и выдохам, со свистом вырывавшимся из фильтров респиратора.

У нее назрела потребность кое-что разъяснить.

— Много лет назад русские устроили конкурс. Они хотели

добывать золото из-под слоя мерзлоты на Клондайке. Твой отец победил, и тогда ему заплатили, чтобы он построил машину, способную пробурить стофутовый панцирь льда. — С каждым шагом, уводящим ее вниз, она сообщала ему новые детали, пытаясь как-то замедлить их совместный спуск, избежать которого не могла. — Как я поняла, там он никогда не тает и добывать руду очень сложно. В общем, Леви дали на работу шесть месяцев, и он должен был показать машину послу, когда тот прибудет в город с визитом. И вдруг он заявил, что запустит ее раньше срока, потому что получил письмо от посла.

Вот он, подвал.

Она подняла фонарь повыше. Иезекииль встал рядом и спросил:

— Где он?

Свет фонаря озарил практически пустое помещение, лишь кое-где валялись полотнища, которыми раньше накрывали машины и прочее оборудование.

— Не здесь. Это еще не лаборатория, а просто подвал. Тут он хранил все свои свежие изобретения, которые надеялся кому-нибудь продать. И те, которые не придумал еще, как использовать.

— Что с ними стало?

— Я так думаю, Миннерихт перетащил к себе все, что только мог. Большая часть того, что мы видели на вокзале — ну или очень многое — как раз отсюда. Те красивые светильники, например… ты же видел их? Работают на электричестве, а откуда электричество — поди разбери. А ружье его помнишь, трехстволку? Здесь она мне не попадалась, зато я видела чертежи. Вон на том столе.

Возле стены приткнулся длинный приземистый верстак. Сейчас на нем не было ничего — ни клочка бумаги, ни самого распоследнего огрызка карандаша.

— Миннерихт, или Джо Фостер, или как его там… Сдается мне, он прибрал тут все, что плохо лежало. По крайней мере все, что было на виду и поддавалось перевозке. Но Костотряс он и с места бы не сдвинул, даже если бы знал, где искать.

Она выдвинула верхний правый ящик стола, нащупала пальцами скрытую панель и нажала кнопку.

Раздался щелчок, потом треск, и в стене прямоугольником проступила дверь.

Зик бросился к ней с радостным криком.

— Осторожнее, — предостерегла его мать. — Дай покажу.

Она подошла к углублению в стене и провела руками вдоль контура, затем толкнула створку в определенном месте. Та со скрипом отъехала, и глазам их предстала еще одна лестница.

— Ну что ж, — произнесла Брайар, высоко подняв фонарь, чтобы осветить всю комнату. — Похоже, потолок выдержал.

Зато досталось всему прочему.

Часть стены и весь пол сгинули начисто, превратились в фарш. С потолка свисали провода толщиной с палец, в беспорядке падая на груды камня, которые с легкостью, точно снег, раскидала гигантская машина, вынырнув из недр холма в старую лабораторию.

Костотряс же был невредим, но весь усыпан обломками, которых сам же и понаделал в таком изобилии. Он засел в самом центре помещения, будто пустил там корни.

Света фонарей не хватало, чтобы полностью

разогнать мрак, однако Брайар различила между фрагментами обвалившейся кладки исцарапанную стальную обшивку и чудовищные измельчители, торчащие, словно клешни исполинского краба, — видно было лишь два из четырех.

Машина не то чтобы разломала, а скорее стерла в порошок три длинных стола, на руинах которых поблескивали осколки стекла. Еще она опрокинула и смяла ряды стеллажей и шкафчиков; даже то, чего она едва коснулась, разлетелось в щепки.

— Удивительно, как еще она не обрушила весь дом! — прошептала Брайар. — Знаешь, а я ведь тогда уже настроилась, что так и будет.

Даже сквозь маску чувствовалось, что воздух здесь стылый и спертый, пропитавшийся за шестнадцать лет плесенью, пылью и Гнилью.

— Угу, — буркнул Зик.

Сейчас он согласился бы со всем, что она скажет.

Создавалось впечатление, что машина лежит на боку, однако это был лишь оптический обман, навеянный пропорциями комнаты. На самом деле Костотряс застыл носом кверху, на треть выдаваясь из пола. При вращении его буры — каждый размером с пони — разворотили и перекрутили все вокруг; Брайар вспомнила, как ей подумалось тогда об огромных вилках, наматывающих на себя спагетти. И хотя режущую кромку буров с их лопастями и канавками тронула ржавчина, они по-прежнему выглядели страшнее, чем сны дьявола.

Брайар сглотнула комок. Зик сжался в пружину, готовясь сорваться с места, но она остановила его жестом:

— Видишь стеклянный колпак в верхней части машины?

— Вижу.

— Там-то он и сидел, когда управлял ею.

— Я тоже хочу посидеть. Можно? Люк открывается? Как думаешь, машина еще работает?

Не успела она и слова сказать, как он перемахнул через провал и соскочил на лестницу, примостившуюся на краю комнаты, в стороне от завалов.

— Погоди! — крикнула Брайар и прыгнула вслед за ним. — Не трогай ничего! Тут повсюду битое стекло.

Какое-то время после прыжка фонарь в ее руке еще раскачивался, и казалось, будто в пыльной разгромленной лаборатории полным-полно звезд.

— А я в перчатках, — откликнулся Зик и полез по кучам мусора к водительской кабине, держась подальше от буров.

— Стой! — окрикнула она, подпустив в тон нотку приказа.

Он остановился.

— Позволь мне все объяснить, не хочу дожидаться, пока ты потребуешь объяснений.

Она сбежала по ступенькам и вскарабкалась к нему, перебравшись через нагромождения камней, щебня и бывших стен, в которые Костотряс закутался, как омар — в панцирь. И начала:

— Он утверждал, что это была авария. Якобы что-то не заладилось с рулем и двигателем и он потерял управление над машиной. Но при этом, как ты сам прекрасно видишь, пригнал ее прямехонько в подвал, как только закончил.

Зик кивнул. Встав на колени, он принялся очищать корпус от пыли, чтобы получше разглядеть стальную обшивку с крупными, с кулак, вмятинами.

— Он клялся, что ничего не знает о судьбе банковских денег, потому что не брал их, и что у него в мыслях не было кому-то навредить. И хочешь верь, хочешь нет, скрывался здесь несколько дней. Никто точно не мог сказать, куда направилась машина. И поначалу никто не догадывался, что он попросту увел ее домой, как тележку на колесиках.