Космос
Шрифт:
Максимушка: Да, Маришенька! Я обмозгую. Но муха ты не промах. Антилитературное явление, по зубам, по зубам тебе! Знаю я, зочешь ты, чтоб Наташу я вспомнил, угадал?
Маришенька: Да, Максимушка! Я же говорила, всегда мой ответ тебе будет «да»…
Максимушка: Маришенька, а кто такая стрекозка Немо?
Маришенька: Да это та же Наташка, только когда она о себе самой забывает и слишком заботится о других. В эти часы имени у нее нет. Так и получается, что как бы Немо она.
Максимушка: Маришенька, мне очень убить тебя хочется!
Маришенька: Слушай, но может быть лучше Наташеньку?
Максимушка: А чем же она хороша?
Маришенька: Она о людях в заботах проводит свой стрековэк. Она молодая красивая, заботливая и очень миловидна, как сказали б, когда это модным словом было. Или лучше проткни ее Немо. Тогда она злой и коварной станет. В какой ни в беде человек, все будет ей надблювать.
Максимушка: Жалко девочку. Даром стрекозка она, а то б в жены взял.
Маришенька: Возьми! Возьми! Проткни оловянною ложкой Немо ея! Пусть все будет, как будет, будто бутафория это врвзё, хорошо?
Максимушка: Да, Маришенька! Ты же говорила сама, на каждое кассомосово «да» будет мне твое «нет»: но не могут друг без друга небо и море, вода и огонь, согласись?
Маришенька: Да, Максимушка! Я же говорила, мой ответ всегда тебе будет «да»!
Уррра!!! Срочно зажгите свечи! Я Наташеньке честное имя вернул. Стерва она топырь, да Немо и след простыл загодя на много впридёт!!! Ур-р-р-ра!!! Праздник вернулся! Победил Лялюлый Король!
Максимушка,
Кассомос,
муха Маришенька,
Наташка-стрекозка недобрая,
выходите-ка на поклон!… Тут скоро занавес будет. Театр военных дёйствий. Победа ордна нар врвзех. За ценой постоим-постоим. Будем все знать на вперед? Да? Вот и паровоз наш подъемлет нас к облакам. У Кассомоса сводит желудок от волнующих предвкушений…
V
Кассомос намЫльден кольгда, тогда можно и даже радость приносит СОКРАЩЕНИЕ мышц. Гладко скользим, — у нас впереди вся жизнь? Правилен ли ответ? Сегодня любому тесту скажем мы «да». После будет не наше «нет». Так нельзя. Совсем измучил Маришеньку. Левая лапка у ней кровотОчит. Она стала совсем, как иконка, разве что вместо лапки у нее глаз. Открылся. Обычный такой маришенькин лапий глаз.
В руку ей был позавчерашний сон, где все признавались в грехах. Потом бал был. Подпоручик ПАрдон, храбрый, но спешившийся витЯзь, был на коне в этот вечер и так. Он умел. Этот князь витЯзь. Витоутоса праправнук и храбрых иных инозёмцев он клён. Он даже душист. Намеревается в этом году подымать со дна Атлантиду. Только там, хавОрит он нам, возможнО построение космодрома.
Вот он какой! Космосу угрожает. Космос его простит. А сам ПАрдон, конечно, провалится.
Он недаром француз. Они почти немцы, а мы тех иных прапрадЕдов изрядно в Чудское. Так и где космодром не построй, — Кассомос не любит огня. Кольца его лижут ему личикО. Это щекотно ему. Он тогда шею мылить давай. Никогда преждее до стпени такой он нет, не спускался.
Но дуд-до особый прюдмед-з! Мало ли кто душист? Мало ли у кого Атлантида под боком, но не ведает кто? Мало ли нам наших малолей? Много ли нам наших многулей? Мало. Мало. Всего нам мало, — хочется Кассомос на посылках. Это такие дела. Называется Вонегут. Принцип автоматического
Меня, кажется, один из зверей апокалипсиса отпустил… Так, укусил, но затем отпустил. Эх, знать бы заветные чИзъла! Тогда б на орбиту! Гордый, одинокий, единый со всем подголовочным хламом своим, искренний ненавистник мускатного винограда, — и весь в стеклопризме. Звезды видны. Подставляйте рты, может они вам детей туда сделают.
Поражает ж другое. Умудряюсь плести не Иначе вокруг стержня. Стержень — ракета. Слышишь ли, КассомОс!? Я тебе угрожаю!!! Мыль-ка шейку свою! Будем тобя сокращать, не надеясь ни на исход, ни на чудо. Будешь ты побежден, несмотря на мое отвращенье к войне. Буквы не те у тебя. Это как в страшном сне. Бегаешь, ползаешь между ног великанов и великанш, рыскаешь, думаешь: черт-те, да где же те-то, блядь, буквы, помилуй мя, Господи-автомобиль!
Сегодня впервые за много лет приснился бордель. Девки — одна другой краше…
Целые киллограммы чуши хочу накидать. Задушить ими несомненный пожар, угрожающий пока только мне, но чрез меня любой человеческой твари. Вон оно как. Язык мой — членовредитель мой же. Он заводит меня вечно на пустыри, где со мной расправляется, извините, блядь, энтропия. Отсюда и Кассомос как единственное спасение. Плотность текста моего велика? Да, Маришенька! Бойся всех юнговских карликанов. Они мне никогда не простят мой ёзУк. Подхватят, коль высуну, за юсУп и поволокут на якзыкуцИю. Там костер и награда за все мои двадцать шесть.
Шарманка. Пароход-телевизор. Интересно, заберет ли Шибина свой телевизорик, каковой Ваня уже успел отволочь на студию при Московской консерватории? Интересно.
Якиманка, Лубянка, Маросейка-стрит, белоснежная да семь гномов:
Жила-была на свете белом (не путайте ее со цветком из эпиграфа) изумительно красивая белоснежка. День-деньской; да то даже ерунда, что день, — время временное проводила она… Глаза искали; руки боялись всего; только форма ногтей оставалась безукоризненной, сколько ни обжигалися пяльцы. Про Любовь ничего определенного вообще-то нельзя, поэтому Снежка белая не богата была на закат (типа, его, enter, рассматривать, будучи приобнятой любимым), а тем пАчее на рассвете. А то, знаете, бывает такое на зорьке Счастье: лучи прямо во все глаза; масенькие пылинки в этих самых лучах летают, парят себе там счастливенькие; ничего не жаждют уже — токмо радостно падают вниз; тогда хвать любимую белую за… — вот это я понимаю, рассвет!
«Мир — это бездна! Нечего тут удивляться!» — мужественно размышляла она, утирая свой праведный пот…
Когда нет настроения жить и любить, нечего (правильно Белая рассудила) надеяться на какую б ни гномову метаморфозь. Тут надо терпенья решительно больше, чем у нее! Так что же; спросите вы, обречена ли она? Да, конечно, обречена…
Стены наклоняются на меня. Я магнит что ли? Ничего нового на земле. Вот-вот упадет очередной первый снег. В прошлый раз я был почти счастлив, когда ты кинула в меня снежок. Именно это время и было, как выяснилось позже, наиболее благоприятным для протягивания… руки. Потом же нахлынуло старое. Боль, помнится — Рождество. Резкий подъем с кровати; ночной поезд на Новогород; а там рыбаки одни; какие-то бесконечные «тачки»: то с вокзала в аэропорт, то с аэропорта на вокзал. Далее завтрак — «классика»: шашлык и двести грамм водки, чтоб было чем запивать.