Космический триггер
Шрифт:
«Каких чеков? От кого?» — глупо спросил я. «От людей, которые ценят твои сочинения о долголетии и бессмертии и сейчас хотят тебе помочь» — ответил он. Я был потрясен. Мне казалось, что мои сочинения прошли незамеченными, и даже с учетом успеха «Иллюминатуса» они известны лишь узкому кругу людей. По национальным стандартам я по-прежнему был совершенно неизвестным писателем.
«Подожди», — сказал я и пошел поговорить с Арлен. Момент был мучительный. Мы оба понимали, что криоконсервация при наших доходах нам не по карману, и пытались принять смерть Люны со всем стоицизмом и выдержкой, на которые были способны. Не жестоко ли было просить Арлен подумать о возможности, дающей в перспективе надежду на воскрешение?
Через несколько
«Родная моя», — только и смог сказать я, снова начиная плакать. Как и Люна, Арлен еще раз мне показала, как остановить колесо кармы и как превратить плохую энергию в хорошую, прежде чем передать ее дальше.
Следующий день превратился в мелодраму. Поскольку Люна не умерла естественной смертью, мы создали прецедент: никто и нигде до этого времени не пытался подвергнуть криоконсервации жертву убийства. Майкл Макнейл и д-р Сигалл перед непосредственной встречей с коронером и окружным прокурором консультировались с адвокатом; один неверный шаг — и все могло пойти насмарку, застряв в ловушке бюрократической волокиты и полицейской рутины. По счастью, коронер оказался человеком широких взглядов, и его заинтересовала сама возможность криоконсервации (профессор Р. К. У. Эттингер математически оценивал шансы криоконсервации и пришел к следующим выводам: каким бы методом ни оценивались эти научные эксперименты, конечная вероятность выше нуля. Погребение и кремация дают вам шанс, равный нулю). Затем, когда все прошло хорошо, нас ожидал следующий удар. Мне позвонил Пол Сигалл и, запинаясь, сказал, что с момента убийства до момента обнаружения тело Люны настолько сильно разложилось, что криоконсервация в действительности кажется бессмысленной.
«Я предлагаю сохранить ее мозг», — сказал он.
Я все сразу понял: это давало нам как минимум два шанса, которые казались мыслимыми в то время (трансплантация мозга и/или клонирование), и кто-его-знает-сколько-еще других научных альтернатив в будущем, которые мы не в состоянии представить сейчас.
«Так и сделай», — сказал я.
Вот так Люна Уилсон, которая пыталась рисовать Чистый Свет и была самым добрым ребенком, которого я знал, стала первым убитым человеком, который совершил крионическое путешествие к возможному воскрешению. Мы стали первой семьей в истории, попытавшейся отменить божественную власть, которую берет в свои руки каждый убийца, когда решает забрать у кого-то жизнь. Полностью понимая значение того, что мы делаем, я твердо решил, что отвечать тем, кто меня спросит: «Вы по-прежнему выступаете за отмену смертной казни?».
Разумеется, я отвечаю, что выступаю за отмену смертной казни еще активнее, чем прежде. Я сделал выбор в пользу жизни и против смерти, и в ходе этого процесса изменилась вся моя психология. Пусть я по-прежнему помню, что все реальности — это нейрологические конструкции и они связаны с наблюдателем, тем не менее сейчас, на фоне всех остальных альтернатив я предан одной реальности: реальности Иисуса и Будды, в которой уважение к жизни — высший императив. Я вновь и вновь вспоминал знаменитые строки из «Макбет»:
Убийство — самое страшное святотатство,
Ибо оно разрушает открытый
Храм помазанника Божьего.
Когда-то давно, когда я еще учился в школе, эти строки меня удивили; Дункан был убит в своей спальне, а не в церкви. Со временем я, конечно, понял, что Шекспир воспользовался средневековой метафорой о том, что тело — это храм души. В этой метафоре всякое убийство — святотатство: ведь тело — обитель Божья, и убийство
«Принесите в жертву скот, мелкий и крупный; а после — ребенка».
И я вспоминал слова бедного Джона Кила, когда он узнал, что разрушился мост, убив сотню чад божьих, большая часть которых не знала и не ведала о своем божественном происхождении: «Эти мерзавцы снова это сделали. Они знали, что это должно случиться».
Люна была настолько чиста, что могла сказать подросткам-мачо в масках, чтобы они перестали воровать в магазинах, потому что воровство формирует плохую карму. Она верила, что это их остановит. Ее любили даже полицейские. Много отцов и матерей в этом ужасном безумном столетии плакали по своим убитым детям, как плакали Арлен и я в ту ночь, и на следующий день, и много дней.
Убийство — самое страшное святотатство…
Как-то раз Сол-Пол Сираг дал самую элегантную формулировку теоремы Белла: истинного разделения нигде нет.
«Не спрашивай, по ком звонит колокол; он звонит по тебе».
Когда царь By отправил Конфуция в ссылку, многие ученики последовали за философом, но прошли годы — и один из них как-то сказал, что ему хотелось бы снова увидеть свой дом. «Насколько он далеко, — спросил Конфуций, — если ты можешь о нем думать?»
Эта фраза не выходила из головы Эзры Паунда, когда он сидел в камере смертников в Пизе и каждое утро, наблюдая как вешают очередного преступника, ожидал, не приговорят ли к смертной казни и его. Эти слова Конфуция появляются по-китайски и по-английски в Пизанских напевах, которые Паунд писал в эти страшные месяцы.
Насколько это далеко, если ты можешь об этом думать?
Через несколько дней полиция поймала убийцу. Это был индеец-сиу, хорошо известный в Беркли: он «славился» угрозами самоубийства, хроническим алкоголизмом и грандиозными обещаниями, что однажды совершит для своего народа что-то «великое». Я подозреваю, что где-то в глубине души, когда он забивал мою дочь насмерть, он сводил счеты с белыми. Парни, которые бросали напалм на вьетнамских детей, тоже считали, что защищают свои дома от орд варваров-«азиатов».
Гурджиев, бывало, говорил: «Справедливость? Порядочность? Как можно ожидать справедливости и порядочности на планете спящих людей?» А во время первой мировой войны он говорил: «Если бы они только проснулись, то выбросили бы свои ружья и отправились домой, к женам и семьям».
В течение следующей недели я часто оказывался в какой-нибудь комнате, не зная, как туда попал. Я куда-то направлялся, но не мог вспомнить, куда и зачем. И почти иронично констатировал: «Ну да, у тебя же Шок».
Я часами сидел на открытой солнечной веранде, глядя сверху на городки Беркли, Оклэнд, Сан-Франциско и Дэли-Сити и размышляя над дзенским парадоксом о том, что каждые мужчина, женщина и ребенок внизу считают себя таким же важными, как я себя, и все они правы. На четвертый день я попытался описать или доверить бумаге какие-то чувства, но смог написать лишь фразу: «Убийство моего ребенка не страшнее убийства чужого ребенка; это кажется страшнее только моему Эго».
Тем временем к нам приходили буквально сотни людей, чтобы выразить свое соболезнование или оказать денежную помощь в связи с расходами, которые нам предстояли. Более сотни продавцов с Телеграф-авеню, где Люну особенно знали и любили, сделали добровольное щедрое пожертвование.
Тим Лири предложил отменить свое лекционное турне и приехать на неделю к нам, чтобы помочь. Я сказал ему, что важнее распространять знание о SMI2LE; но он часто звонил по телефону, чтобы подбодрить и сказать нужные слова каждому из членов моей семьи. Однажды он прислал телеграмму: