Кошмар в августе
Шрифт:
После этих слов Семин словно очнулся. Вскочив с кресла, подбежал к распахнутой настежь двери.
— Чего орешь? Ты бы еще гостей назвал! А если кто услышит?
— Так, Геннадий Михалыч, скоро и так все узнают.
Загорелый дочерна Филин в отличие от начальства говорил медленно, с привычной усталостью, словно мешок камней в гору тащил.
— Думаете, легко троих покойничков до того было ховать? Ладно, за Мишку я ручаюсь, но второй, Колька Анохин, так тот ведь совсем пацан, у него что? Ветер в башке. Прижмет кто покрепче — враз доложится. — И, коротко высморкавшись,
— Чего каркаешь, зараза? Расселся, как сволочь, и каркает, и каркает... — Прораб замахал обеими руками: — Заткнись, без тебя тошно!
— Да я-то здесь при чем? — набычился рабочий. — Я, что ли, заставлял их мертвяков закапывать...
— «Я, не я»! Да какая теперь разница? Сам говоришь: оба по уши в этом дерьме. И Колька с Мишкой там же. Ты у них старший, вот и припугни чем-нибудь. Или заплати. Короче, заткни, как хочешь!
— Да не в этом дело. — Филин досадливо поморщился.
— А в чем еще?
— Говорю же вам. Колька молодой еще, дурной. Чего несет — сам не знает. Вот давеча мне про вурдалаков весь вечер буробил. Мол, как луна цельная — так сразу труп... — Рабочий почесал затылок.— Оно вроде и верно: после луны покойничков-то находим. Только все одно — не верю я в оборотней.
— Иваныч, надо что-то делать... — помолчав, сказал Семин, сел на стул в самом темном углу комнаты и затих. Лишь изредка доносился его глухой стон.
Филин медленно сморгнул.
— Так и я про то. Скоро мертвяков прятать негде будет. Ну не дороги же ими вымащивать.
— «Вымащивать...» Только как теперь в милицию обращаться? А? Спросят, почему, мол, сразу не заявили? Раз не заявили, значит, что-то не в порядке. По допросам затаскают. А если самого убийцу не найдут, так и нас могут того... — Он многозначительно замолчал.
Филин невесело усмехнулся, и без того темное лицо его стало еще темнее.
— Геннадий Михалыч, так нам уже один хрен, сами собой эти мертвяки не рассосутся. А менты ежели объявятся... Мы им даже объяснить ничего не успеем. Думаешь, они преступников искать станут? Во! — Он выставил вперед кукиш. — Да на кой им это надо! Кто приказал трупы закапывать? Семин да Филин. Значит, вот они убийцы и есть.
Семин побледнел:
— Ну чего ты опять раскаркался? Что, они там дурнее нас с тобой? Рано или поздно, поди, разберутся...
— Может, и разберутся... — Рабочий глянул исподлобья, колюче. — Да только нам не этого бояться надо.
— А чего же нам еще бояться?
— «Чего, чего...» Вот ты, Михалыч, на нарах не сидел, Господь миловал, а я тамошние порядки хорошо изучил.
— Ну? — Семина передернуло точно от озноба. — Чего замолчал? Хочешь говорить, так не тяни, как кота за одно место...
— А ты сам подумай, что с нами в камере братки сделают, пока менты разбираться будут. У трупов видок-то ой какой непотребный! Уж какому психопату такое паскудство потребовалось, я не знаю, но не приведи Создатель за это ответ держать. Мы там с тобой и пары дней не протянем.
— Господи... — Семин вцепился пятерней в волосы. — Что же теперь будет?
Поиграв
— Теперь ничего, а вот когда обнаружат их в том карьере да ляпнет кто лишнего — вот тогда пиши пропало. — Рабочий говорил с уверенностью обреченного человека, не раз жизнью битого и ничего хорошего от этой жизни уже не ожидающего. — Так с телом-то что будем делать, а, Геннадий Михалыч? Опять в карьер?
Не в силах произнести это вслух, Семин лишь головой кивнул.
Глава 3
— Что?! Еще через час? — Получив в пятый раз тот же самый ответ, Даша едва сдержалась, чтобы не перескочить через стойку компании «ЛОТ» и не убить служащую польских авиалиний толстенным расписанием полетов. — Вы что, надо мной издеваетесь? — кричала она на довольно сносном польском. — Да если бы я вылетела всего на час, на один-единственный паршивый час позже, то уже давным-давно была бы в Москве! Да я пешком бы туда быстрее дошла! Даже если бы шла задом наперед... — И, не переводя дыхания, выдала новую порцию жалоб и обвинений: — Я здесь уже пять часов! Меня там люди ждут, мой телефон разрядился, и никто не знает, куда я пропала!
Услышав это, служащая несколько оживилась:
— По этому поводу, млада пади, можете не переживать: в московском аэропорту регулярно сообщается вся необходимая информация о вашем рейсе...
— В московском аэропорту необходима я, а не информация о ВАШЕМ дурацком рейсе! — рявкнула Даша.
Девушка в красной пилотке смущенно улыбнулась и развела руками:
— Мне очень жаль. Может быть, я смогу вам предложить...
— Предложить? — Разъяренная пассажирка буквально кинулась на стойку. — Что вы можете мне предложить? Опять выпить? Я бы с удовольствием, да жаль, что больше не влезает! Вот! — Каким-то зверским жестом она чиркнула себя большим пальцем по шее. — Я сыта по горло и вашим вином, и вашим сервисом, будь он трижды проклят... Да я, что б вы знали, в жизни столько с утра не пила!
У сотрудницы авиакомпании глаза стали совсем несчастными:
— Мне очень жаль, млада пани.
— Вам жаль! Вам жаль! — Широкий ассортимент выпитых на голодный желудок напитков ударил в голову с неожиданной силой. — Да вы понятия не имеете, что означает это слово!.. — Голос вдруг сорвался, в нем отчетливо появилась слеза. — Так я вам кое-что скажу. Что б вы знали: у меня в Москве умирает подруга, а я вынуждена торчать в вашем чертовом аэропорту и выслушивать бесконечные «мне очень жаль»!
Поняв, что каждое новое оправдание лишь усугубляет ситуацию, сотрудница польских авиалиний застыла с вымученной, совсем не плакатной улыбкой, давая понять, что больше не произнесет ни слова. Даша это поняла. Не надеясь получить ответ, выругалась на трех языках, отошла от стойки и рухнула в кресло, которое уже успела возненавидеть каждым сантиметром седалища. Хорошо одетый пожилой мужчина, подброшенный ударной волной, нервно вздрогнул. Замешательство на его лице сменилось недовольством, но он тем не менее приподнял шляпу и слегка поклонился: