Кошак

Кузнецов Павел Андреевич

(5) Строфы стихотворения из книги Александра Дюма «Граф Монте Кристо».

Глава 18. Ликбез на кошачьей шкуре

Вволю нагулявшись по суетному мегаполису, мы наконец достигли конечной точки. Ею оказалась уютная квартирка в небольшом по меркам столицы домике — этажей эдак с двадцать — и практически лишённая окон. Весёленькая жёлто-оранжевая мягкая обивка стен основной комнаты навевала на мысли о вечном. В особенности на фоне оттеняющей всё это великолепие роскошной трёхспальной кровати. Прозрачная перегородка прямо и чуть левее открывала

вид на небольшую кухню-столовую, а справа виднелась арка-проём в роскошную ванную.

— А неплохо так сегодня живут… подпольщицы.

— И ты находишь это неплохим? После своего… корабля? — подначкой на подначку ответила Нимфа.

— А если серьёзно?

— Я всю жизнь по таким ничейным квартирам мотаюсь. Без домашнего уюта. Без ощущения своего угла.

Ну вот, задел девочку за живое… Или она так напрашивалась на ласку? Я не стал разбираться, просто приобнял разведчицу за талию и повлёк в ванную. Нимфа недовольства не проявила. С явным интересом спутница обвела взглядом огромную овальную чашу для воды, занимавшую добрых две трети всего помещения. Я склонился над панелью управления. Откуда-то из потаённого нутра аппарата забили многочисленные гейзеры, и ёмкость стала стремительно наполняться. По сравнению с санитарными зонами Центральных Миров — медленно и примитивно, там этот процесс происходил мгновенно. Но чего ещё ожидать от «отсталой» колонии?

— Ты давай, наполняй воду, залезай и готовься. А я пока пойду, кое-что сделаю для нашего… дела, — довольно небрежно бросила республиканка, вновь включая хозяйку жизни.

— Знаешь, мне как-то перед сёстрами неудобно… — натурально засмущался я. — Они там скучают, а я здесь — куролешу. С тобой.

— Ха! Что-то я не замечала раньше за тобой особой стыдливости. Отдался девочке — будь добр теперь соответствовать её высоким требованиям, — и эта бестия, развернувшись на каблуках, наметилась оставить меня «на хозяйстве».

— Ах, так?! — на губах вспыхнула задорная улыбка. Я шагнул вперёд и, прежде чем дама успела уйти из зоны досягаемости, цепко подхватил её на руки.

Нимфа аж пискнула от неожиданности. Когда же я, наплевав на слабое сопротивление ничего не понимающей женщины, прямо так, в одежде, опустил её в набирающуюся ванну, она и вовсе задохнулась возмущением.

— Ты! Да что ты… Вот, рацию испортил…

«Правильно, так её!» — раздался в коммуникаторе довольный голосок Эйди. Девочке пришлось по нраву, что я осадил наглую разведчицу, задумавшую ставить под сомнение наши семейные ценности.

— Ничего, ты же опытная подпольщица. Починишь. Разберёшь, просушишь, и починишь.

— Ну ты наглец!

— Какой есть, — пожал плечами, залезая следом и принимаясь внаглую тискать вновь пискнувшую женщину. Под одобрительное улюлюканье милахи.

— Ладно, включай поля, — проворковала спустя десяток минут разомлевшая под ласками и вкусившая неземного блаженства подпольщица. Всю её спесь как рукой сняло. Когда же вокруг нас соткался почти непрозрачный пузырь защитных энергий, добавила: — Такой кайф ощущать себя защищённой… Везёт же твоим кошкам! Каждый день могут забираться в твои объятья и кайфовать под почти непробиваемой защитой… Даже когда она неактивна, она эффективна… для своих.

— А ты хорошо осведомлена о возможностях мечниц… для подпольщицы.

— Ну, у меня весьма разносторонняя подготовка… Ты, кстати, тоже хорош не только полями, — разведчица прошлась ладонями по согнутым в коленях моим ногам и, точно в удобном кресле,

расслабленно откинулась мне на грудь. — Сразу чувствуется подготовка валькирии — агрессия и напористость в каждом жесте; тебя так и подмывало выбрать оптимальную точку и принять бой. А мне, как видишь, приходится всё больше по стенам жаться, да по всяким узким проходам лазать… Сегодня впервые за столько лет даже хотела поддаться искушению и принять бой. Ты как-то странно на меня влияешь.

— Ничего, у нас с охранителями всё ещё только начинается. Будет им бой, не переживай, — тряхнул головой, упрямо поведя подбородком.

Нимфа сейчас, расслабленная и откровенная, признающаяся в собственной вынужденной привычке быть всегда в тени, казалась особенно уязвимой. Гордая республиканка — ха, и ещё раз ха! Как её гоняли сегодня по коридорам какие-то недавние внешники — так ни в какой постели потом не отыграешься. Очень захотелось защитить эту женщину, отомстить её опостылевшим преследователям. Она ведь свой долг перед Республикой так отдаёт, а они лезут!.. Глупое, конечно, желание, импульсивное, но осознание его глупости только заставило упрямей сжать губы. И это моё состояние не укрылось от опытной разведчицы.

— А ведь ты отомстишь… По-своему, по-кошачьи… Что ж, пусть так оно и будет. Почувствую себя в кои-то веки защищённой и отмщённой. Приятно, звезда меня забери!

— Скажи, девочка, почему квартира? Почему не база, скажем, Дальней разведки? У вас вообще есть свой штаб?

— Мы одиночки, кот. Какой у нас может быть штаб? — похоже, Нимфу проняло не на шутку. В её словах в таком, казалось бы, малозначительном вопросе стояла натуральная обида. — Постоянно одна. Постоянно по таким вот квартиркам. Маленьким, неказистым, чужим…

— Ну-ну, девочка, успокойся, — зашептал в изящное ушко, стараясь окружить заботой, обогреть эту по-своему несчастную женщину.

Ладони сами пришли в движение, заскользили по разомлевшему телу любовницы; вот они накрывают грудки, и с губ девочки слетает первый стон — как вздох. И покуда одна ладонь продолжает нежно, но настойчиво ласкать грудку, вторая начинает своё неостановимое шествие вниз… вниз… вниз… пока не оказывается с внутренней стороны бедра. Здесь пальцы ненадолго задерживаются — всего лишь на несколько мгновений, но мгновений долгих, пахнущих сладострастной истомой. Вздохи разведчицы становятся громче… Когда мои зубы резко прикусывают мочку уха, а пальцы врываются в святая святых любой женщины, начиная уже здесь плести узор удовольствия и желания, республиканка срывается на крик. Тренированное, закалённое в постоянном напряжении тело изгибается, выбрасывая из себя плод вожделения — глубочайший оргазм.

— Ещё… — шепчут губы.

Понимание, что пришло время настоящей игры, ударило набатом, разнеслось по венам гулкими «вздохами» сердца. Мои когти, это оружие последнего шанса валькирии, покинули пазы, чтобы подарить не смерть — жизнь. Тело прелестницы вмиг оказалось в плену звёздного металла. Если бы женщина могла, она бы подалась им навстречу, но сладостный плен казался абсолютным, будоражащие воображение острия заняли наиболее чувствительные зоны, протянувшись от них дальше, превращая в эрогенные зоны вообще всё тело одержимой желанием женщины. Она отдалась вся, разом, без остатка. Я мог сейчас делать с ней всё, что мне заблагорассудится, лепить её, как пластилин. Однако сам принял этот жест с глубоким трепетом, точно хрустальную вазу — взял эту девочку, лишь чтобы подарить ей столь вожделенное удовольствие; подарить ощущение защищённости, заботы, правильности, жизни…