Корпорации «Винтерленд»
Шрифт:
— Пэдди?
Нортон приходит в себя. Смотрит на торпеду, пытается сосредоточиться.
— Ладно, ладно, — произносит он. — Ноэль, не хочу больше спорить: дело твое. Давай встретимся — я отдам тебе папку.
— Я могу к тебе домой заскочить.
— Не надо. — Нортон медлит, закрывает глаза. — Я пока в городе. Давай где-нибудь на полпути пересечемся.
— Идет.
Они договариваются. На парковке за «Мораханом». Через сорок пять минут.
— До встречи.
— Ага.
Нортон застывает с трубкой в руке. Ему кажется, телефон весит целую тонну.
Видит Бог, он никогда не желал
В девелопменте он уже более тридцати лет. За эти годы наваял бесчисленное множество гостиниц, жилых кварталов, офисных центров, парочку-другую торговых комплексов — и здесь, и в Великобритании. Он заработал приличную репутацию — себе, друзьям — и денег немало… И не позволит какому-то офигевшему сучонку, этому Ноэлю Рафферти, спустить все прямиком в унитаз…
Нортон качает головой.
…И уж точно не из-за такой лабуды…
Нортон неожиданно подносит руку к груди, морщится.
Он не шевелится, почти не дышит, считает секунды: пять, десять, пятнадцать. Это что еще за новости? Просто перехлест эмоций или действительно аритмия? Просто сигнал или предвестник чего-то серьезного — обширного инфаркта, например?
Кто знает.
Он ждет еще немножко; похоже, отпускает.
Бросает взгляд на часы, потом опять на мобильный. Набирает Фитца, снова ждет.
Бог свидетель, он никогда не желал этого. Никогда.
— Салют.
— Нужно увидеться.
— Зачем? Когда?
— Сейчас. В ближайшие двадцать минут.
5
Концерт в «Айсосилиз» [8] заканчивается. Джина Рафферти выходит из зала все еще в трансе, в улете от минималистичных повторов и напрочь сдвигающих по фазе рваных ритмов исландского трио «Баркоуд». Она пока в другом измерении — не здесь, не в себе — и не вполне готова выслушивать мнения парней, с которыми они сюда пришли.
8
Isosceles— концертный зал в Дублине. Само слово означает «равнобедренный».
— Вот уж, блин, настоящая пытка, — говорит высокий с бородкой, пока они протискиваются сквозь толпу в фойе.
Джина поворачивается к нему:
— В каком смысле? Тебе не понравилось?
Второй ржет.
— Мои самые страшные детские воспоминания. Я на мессе. Кошмар.
Джина закатывает глаза.
Она понимала: «Баркоуд» не совсем во вкусе Софи. Но такого убожества от коллег подруги она все же не ожидала.
— Странно, — говорит она, доставая из кармана мобильник, — по мне, так потрясающе.
— Потрясающе? Да ладно тебе, скучища.
Джина вздыхает.
Музыка до сих пор звучит где-то внутри: искусный рисунок, математическая точность, чистота, изящество…
«К чему споры? — думает девушка. — Чем прикажете парировать «кошмар» и «скучищу»? Может, «чистотой» и «изяществом»?»
— Что ж, — произносит Джина, — наверное, вам больше понравился бы какой-нибудь ВИА. Каверы Перри Комо [9] , все в белом, нарядные, все дела.
9
Перри
— Перри… кого, прости?
У Джины две новые эсэмэски и сообщение на голосовой почте. Первая эсэмэска от Бет: «Встр. лнч. 1?» А вторая — что характерно, уже нормальным языком, со всеми знаками препинания — от Пи-Джея: «Ты помнишь, что завтра я в Лондоне? «Интерметрик», в 10:30. Позвоню тебе позже».
Снаружи, на Дейм-стрит, толпа начинает дробиться, скорость движения немного увеличивается. На парней она больше не отвлекается. Не снижая темпа, подносит телефон то к глазам, то к уху. Голосовое сообщение от сестры. «Получено в двадцать один двадцать семь. — Затем пауза. — Джина, это Ивон. Господи! Позвони как можно скорее, ладно? У нас кошмар. — (Сердце Джины уходит в пятки.) — Нет, лучше скажу сейчас. В младшего Ноэля только что стреляли. В пабе». В этом месте она останавливается, будто дает Джине секунду-другую на то, чтобы воскликнуть: «О господи!»; Джина, естественно, восклицает. Ивон продолжает: «Лучше уж скажу все сразу: он мертв. Это… это ужас что такое. Еду к Катерине. Прости, что пришлось сказать вот так. Но что еще мне оставалось? Позвони». Все. Джина поднимает голову. Она видит, что остановилась и что Софи с парнями обогнали ее шагов на десять-пятнадцать.
Софи оборачивается, видит ужас в глазах подруги.
— Что стряслось? — Она бросается к Джине.
— Моего племянника… — произносит Джина, поднося руку к груди, — это какой-то бред: его застрелили насмерть.
У Софи глаза выскакивают из орбит.
— Что?!
Софи родом из Маунт-Мерриона [10] , там в людей на улицах не стреляют.
— Кошмар, — говорит Джина. — Мне надо мчаться к сестре.
Она озирается, не может прийти в себя.
10
Mount Merrion— один из центральных районов Дублина.
— Вон стоянка такси, — говорит Софи, берет ее под руку. — Пошли.
Парни чего-то ждут, но Софи умудряется быстро и элегантно отделаться от них.
Подруги некоторое время идут молча, переходят по светофору улицу, поворачивают голову по необходимости то вправо, то влево, концентрируются на несложных действиях. В конце концов Софи спрашивает Джину, чей это был сын.
— Катерины, — отвечает Джина.
Софи кивает. Опять молчит, потом продолжает:
— Как это твой племянник? Господи! Сколько же ему было лет? У меня — одному шесть, другой вообще еще в памперсах.
— Мм… — Джине приходится поднапрячься. — Он меня всего на пару лет младше. Двадцать пять, думаю, двадцать шесть.
— Ничего себе!
— Сестра родила его совсем девочкой. Это было…
Джина уносится мыслями в прошлое.
Она в семье младшенькая. Сначала родители думали: радость привалила на старости лет, — потом решили: ошибочка вышла, зря. Ей всего тридцать два, и она на десять лет моложе следующего по возрасту.
Всем ее братьям-сестрам уже за сорок.