Королева
Шрифт:
— Ржавая рожь! — перевела принцесса вслух и принялась читать дальше.
— Что это, ваше высочество? — спросила Мег, подойдя к ней.
Кэт тоже была где-то рядом.
— Садись и слушай внимательно. Сесил пишет, что огонь святого Антония не трава, а ядовитая плесень, которая может заражать ржаной хлеб. Если в Лидсе со мной что-то случится, ты должна передать друзьям Дженкса из трактира в Эденбридже, что в ржаном хлебе может таиться смертельная опасность для верных мне жителей Кента.
Мег села и, широко открыв глаза, заглянула в письмо.
—
В другой ситуации Елизавета могла бы рассмеяться, но сейчас просто сказала:
— Письмо написано на греческом. — И начала переводить объяснения Сесила: — «Огонь святого Антония — это черная плесень, которая поражает зерновые, особенно рожь. Она вызывает тошноту, рвоту, сильную головную боль…»
Елизавета остановилась, вспомнив о головных болях, которые в последнее время мучили ее, но это было результатом нервного напряжения. К тому же предрасположенность к таким страданиям оставили ей в наследство предки. Она не ела ржаного хлеба, а только булки из самой лучшей, белой муки. По крайней мере, с тех пор как вернулась из Уивенхо, так ведь?
— Головную боль и… — поторопила ее Мег.
— А также «резкие, беспричинные смены настроения», — с дрожью в голосе прочла Елизавета. Она страдала этим, но вряд ли из-за ядовитой плесени, нет, конечно же, нет. — «В малых дозах она применяется в медицине, что вам наверняка подтвердит ваша травница Мег…» — не подумав, перевела Елизавета.
— Сесил имеет в виду, что мне нельзя доверять! — воскликнула Мег. — По крайней мере, я могу читать его письмо между строк.
Елизавета покачала головой и продолжила:
— «Мне сообщили, что эту плесень применяют во благо после родов, чтобы помочь матке сократиться до нормальных размеров, но ее необходимо использовать в очень малых количествах, ибо малейшая передозировка может привести к смерти».
Принцесса резко вдохнула, прочтя следующий факт, который приводил Сесил, потом дрожащим голосом озвучила его для Мег.
— «Ваш кузен говорит, что слышал об эпидемии во Франции, во время которой зараженный ржаной хлеб убил тысячи людей». Тысячи, — шепотом повторила она последнее слово.
Она шлепнула себя ладонью по лбу.
— Точно! Она хочет убрать с дороги не только Болейнов — особенно меня, — но и моих сторонников в окрестностях Лидса, тысячи людей, и собирается убить их отравленной едой. Мег, позови Кэт и тотчас возвращайся ко мне, но не беги.
Не говоря ни слова, девушка повиновалась. Но еще один неприятный сюрприз помешал принцессе продолжить чтение. Нед так тихо подошел к ней со спины, что она чуть не выпрыгнула из кожи, когда он заговорил.
— Леди Беатрис, — сказал он, — вызвали к сестре в Мейдстон.
Елизавета обернулась.
— Ах, Нед. Когда?
— Примерно тогда же, когда вы нашли лису.
— Клянусь, Би подложила ее в мою постель по указанию отравительницы, а потом сбежала, чтобы ее не могли допросить. Или же они хотят нанести мне удар здесь и леди Би очистила им поле деятельности.
— Возможно, Она прислала лису, чтобы вынудить вас ехать в Лидс.
— В таком случае я отвечу Ей лисьей хитростью. Раньше я все делала ночью: выкапывала Уилла Бентона, ездила в Баши-хаус, потом в Хивер. Наше появление в Лидсе среди бела дня должно застать их врасплох. Собери-ка ты, пожалуй, костюмы и декорации, которые раздобыл, на случай, если Дженкс не найдет твоих «Странствующих актеров». Ничто не должно помешать нам выехать в Лидс этой ночью.
Не успели затихнуть шаги Неда на дорожке сада, как Елизавета позабыла о нем и сосредоточила все свое внимание на второй странице письма. Сесил вновь пытался разыскать Сару Скоттвуд, но понимал, что на это потребуется время, которого у них может и не оказаться. А еще он выяснил, что «незаконнорожденная дочь Джеймса Батлера вернулась в Ирландию после того, как ее отец умер одиннадцать лет назад на пиру, вместе со своими шестнадцатью слугами, очевидно, отравившись едой».
— Господи, спаси и сохрани, — пробормотала Елизавета и так сильно стиснула письмо у себя на коленях, что жесткие страницы захрустели в ее руке.
«Хотя Батлеры служили Тюдорам, — прочла она дальше, — ваш августейший отец не давал указаний расследовать обстоятельства его смерти — третье оскорбление, нанесенное их семье вашими светлейшими родителями. Дочь Батлера и ее мать — долгое время бывшая любовницей Батлера, но в конце концов отвергнутая им, — уезжали в Ирландию на какое-то время, но это было до того, как Батлера отравили. Мать умерла там, но дочь вернулась и даже служила при дворе, правда в скромной должности пчеловода принцессы Марии».
Елизавету снова охватила дрожь, но она продолжила читать: «Где она сейчас, выяснить не могу; подобно Саре Скути, она исчезла. Однако я слышал, что дочь Батлера — ее христианского имени я тоже пока не выяснил — пострадала от вспышки оспы при дворе и на ее лице на всю жизнь остались шрамы, причем такие глубокие, что в былые времена она постриглась бы в монахини и носила бы вуаль…»
Елизавета оторвалась от письма. Яд в пище. Пчеловод. Вуаль. Огонь святого Антония и отравленная лисица в распятии, которое ей когда-то подарила королева Мария. И жужжание — кишащая угроза ее жизни…
Она попыталась удержать закрытыми ворота памяти, попыталась даже зацепиться за обещание Господа из ее любимого псалма, прошептав: «Окружили меня, как пчелы сот, и угасли, как огонь в терне: именем Господним я низложил их» [105] .
Но даже это не спасало от страха самой быть низложенной. Словно в трансе, Елизавета поднялась и медленно пошла на угол разоренного морозом сада, все ближе и ближе к ульям леди Корниш и к самой большой — и самой неприятной — неожиданности.
105
Псалом 117.