Королева
Шрифт:
По обе стороны улицы, в два ряда, выстроились женщины, разукрашенные, как фантастичные куклы, в яркие цветные костюмы, с необыкновенными причёсками. Две гирлянды живых цветов, живых ядовитых орхидей. Они колышутся в раздражённом огнями сумраке, как бы танцуя, взмахивают руками и манят, и зовут:
— Come in… Come in… Come in…
И этот призыв сотен голосов сливается в отравляющее журчанье, в которое вплетаются звуки самсунов, пей-тузов, пан-тузов и других музыкальных инструментов. Тысячи звуков, которые ведёт за собою
— Come in… Come in…
Колышутся бумажные, сделанные в виде бабочек, цветов, рыб и птиц фонари, колышутся занавески на окнах и, как чёрные жуки, в открытые сияющие огнями двери бросаются люди всех стран, всех возрастов.
Это японский квартал.
Кто устоял здесь, не должен ехать дальше. Направо, налево — те же огни, те же женщины, белые, чёрные, жёлтые, и все ярко и пёстро наряженные, все с размалёванными лицами, с жадными зовущими глазами.
Китайский, малайский, индусский, европейский кварталы. Это целый город, — город, где живут одни женщины и куда ездят один мужчины. Целый сад ядовитых цветов и смертельных змей. Мир погибших и нерожденных душ.
Кладбище неживших — Малай-Стрит.
III
Крейцер уже третий раз совершал этот рейс, но в Малай-Стрит попал впервые. Он был настолько поражён необыкновенным зрелищем, что растерялся и даже струсил чего-то. Ему казалось, что этой улице, фантастичным женщинам и причудливым фонарям не будет конца. Он готов был вздохнуть облегчённо, когда передовой рикша с Гринчуковым повернул налево.
Но тут был китайский квартал и ещё более красочный, огненный и кошмарно-притягивающий, так что немец ахнул от неожиданности.
Его двуногая лошадь, малаец, с одним поясом вокруг бёдер, остановился и обернулся назад. На шоколадной блестящей коже отражался свет качающихся фонарей, от которого блеснули и его ровные белые зубы.
У Крейцера на одно мгновение явилась мысль повернуть назад и ускользнуть от товарищей на корабль. Вместо этого он замахал на рикшу руками и приказал ему бежать вперёд.
«Посмотрим, о какой любви они смеют говорить здесь», — сказал он себе, в оправдание перед своей невестой.
Но это было не то. Он уже почти чувствовал себя в плену ярких огней, женщин, голосов и музыки… И, казалось, им конца не будет, как будто он попал в заколдованное царство хмельного, соблазнительного разврата, и куда бы ни повернул, всюду встретит манящие глаза и открытые объятия.
Гринчуков ехал впереди, и Крейцер уж теперь боялся потерять его из глаз. Ещё один поворот, фонарик рикши, и красная точка сигары механика остановились около освещённого дома. Гринчуков громко возвестил:
— Здесь!
Крейцер торопливо выскочил из колясочки, и вся компания, неестественно возбуждённо переговариваясь, направилась за высокой, сильной фигурой Гринчукова.
Дверь была настежь открыта,
Почти гигантского роста китаец белым изваянием стоял у дверей и, при появлении гостей, издал крик, похожий на крик дикой птицы. В ту же минуту к гостям выкатилась необыкновенно подвижная, ещё не старая дама с радушно улыбающимся лицом и приветствовала их, как давно знакомых и жданых.
Гринчуков ответил ей также по-английски, и та весело закивала головой.
Из общей залы продолжали доноситься смех, голоса, которые вдруг переплёл сверкающим узором страстный мотив кекуока.
Но они не стали заходить в общую залу, а прошли в кабинет, куда тотчас же явились женщины.
Это был дорогой американский дом, и с малознакомыми гостями женщины на первых порах вели себя не только сдержанно, но и чопорно, и одеты они были в бальные, декольтированные платья, совсем почти как леди в белом отеле с колоннами, мимо которого проехали моряки.
— Шампанского! Много шампанского!.. — приказал Гринчуков. — И — мисс Мэри! Надеюсь, она…
Но круглая дама не дала ему договорить.
— О, мисс Мэри сейчас будет здесь.
IV
До прихода мисс Мэри, несмотря на шампанское и на желание быть развязными и весёлыми, чувствовалось какое-то стеснение и неловкость. Может быть потому, что из моряков Гринчуков только один совершенно свободно говорил по-английски. Доктор почти не знал ни одного звука ни на каком иностранном языке, а Крейцер, хотя понимал английский язык, предпочёл бы говорить по-немецки или по-французски.
Впрочем, ему совсем не хотелось вступать в беседу с этими дамами, да он и не знал, какой взять тон.
Обе были красивы, молоды, и совсем не похожи на то, что ему случалось видеть раньше, хотя бы в Петербурге или Кронштадте.
И вдруг, тот самый смех, который они услышали на лестнице, ворвался в кабинет, а вслед за ним влетела молоденькая девушка, лет двадцати, в белом лёгком хитоне, под которым мягко переливались линии её поразительно стройного тела.
В комнате сразу точно все расцвело: ярче вспыхнули огни; веселее засмеялось шампанское и как-то мгновенно спала чопорность с двух её подруг.
С разбега она бросилась на шею Гринчукова; он быстро закружился вместе с ней, так что от её развевающегося хитона пошёл ветер.
Наконец она взвизгнула и повалилась на диван в полном изнеможении.
Гринчуков поднёс к её большому страстному рту шампанское, и она, не поднимаясь, выпила его, проливая струйки на круглый подбородок и высокую нежную шею.
Начался кутёж.
Крейцер охмелел после первого же бокала шампанского, но, когда доктор лукаво спросил его, какую из трёх он наметил для своего счастья, немец нахмурился и отрицательно замотал пальцем.