Королева
Шрифт:
— Он умер.
Я не сразу нашёлся пробормотать:
— Какое же заклятие он наложил на вас, что даже по смерти вы остаётесь верной ему?
Но она опять остановила меня несколькими словами:
— Любовь, к сожалению или нет, не знаю, — любовь не умирает вместе с любимым. Особенно, если эта любовь началась после его смерти
При этом она подняла на меня глаза.
— Заклятие, — сказали вы, — да это действительно заклятие, пред которым однако вы первый должны преклониться.
Я
— Именно благодаря этому заклятию, я особенно не могу полюбить вас… Да, особенно вас! — закончила она с ударением.
Я ничего не понимал.
— Но что же, наконец, это за заклятие?
Тогда она просто ответила:
— Стихи.
Вероятно, моё изумление было слишком ярко, потому что она поспешила объясниться:
— Разве вас это так поражает? Я удивляюсь. Вам, поэту, больше, чем кому бы то ни было, должно быть известно магическое действие стихов.
Я воскликнул с настоящим отчаянием:
— Нет, нет, увы, я больше не верю этому!
— И, однако, вы должны поверить, — произнесла она с ударением. — Поверить и почтить во мне это чувство, как самую святую дань тому, что для вас является религией.
Я молчал, но в глубине души у меня было завистливое чувство к этому сопернику, который оказался вдвойне счастливее меня.
Она усадила меня на скамейку и рассказала историю, которая оказалась поучительнее для познания женщины, чем весь мой долгий опыт.
— Я была моложе и красивее, чем теперь, и я не была печальна.
— Значит, вы были не так прекрасны! — протестовал я.
— Пусть так. Этим я обязана ему.
— Этому гениальному поэту?
— Да, гениальному поэту! — повторила она мои слова, вырвавшиеся с худо-скрытой злобой. Я едва не испортил ими всё, но она отмстила мне за них только несколькими словами:
— Вы не должны так относиться к этому: во-первых, потому, что он умер, во-вторых, потому, что стихи эти, может быть, единственные, написанные им мне. Лебедь поёт только перед смертью, и песнь его неизъяснимо сильна. Это была лебединая песня его.
Мне стало стыдно моего низкого чувства, но не завидовать ему я не мог.
— О, если бы я мог создать такую песню!
— Нет, нет, для этого, верно, надо было…
— Умереть? — вырвалось у меня.
— Нет! Нет! — торопливо докончила она. — Я хотела сказать — надо было создать только одни такие стихи, только одни, чтобы в них вылилась вся душа… Да, да… Эти стихи внезапно, как молния, осветили мне всю его душу и мою душу, всю силу любви его, которая не могла больше оставаться неразделённой.
— Эти стихи пришли к вам после его смерти?
— Да.
Я стал умолять её прочесть мне эти стихи. Конечно, она должна была знать их наизусть.
Да, она их знала, но отказалась мне читать их сама, и я понял её.
— Я вам, одному вам, вверяю эту тайну. Я одному вам дам прочесть их, — согласилась она. — Как бриллиант, вкраплённый в чугунное кольцо, траурный символ бессмертной любви, стихи эти светят неотразимой любовью.
Вечером, когда мы расходились по нашим покоям, она подала мне конверт в траурной рамке с вложенным в конверт листком бумаги.
Я сразу узнал таким образом печальное имя этого несчастного юноши, смерть которого несколько лет тому назад являлась для всех такою трагическою загадкой.
— Завтра вы вернёте мне этот листок, — сказала она, протягивая мне руку на прощанье.
Я в нетерпении бросился к себе в комнату, чтобы там наконец постичь тайну того могущественного творчества, до которого мне не суждено было возвыситься.
Руками, которые так дрожали, как будто открывали покров Изиды, я извлёк это письмо из конверта и впился глазами в его строки.
— И что же? Что же? — нетерпеливо перебили его мы. — Действительно, это были гениальные стихи?
Он не сразу ответил нам.
— Я готов был подумать, что помешался от своей любви. Наконец, — что я сплю… брежу… Нет — я здоров. Это не бред… Я ещё раз взглянул на ровные строки, написанные чужой рукой. Нет, это была правда!
И, глядя нам поочерёдно в глаза, он закончил такими простыми и такими страшными словами свой рассказ:
— Стихи были мои, мои собственные стихи, написанные ещё в юности, почти забытые мною стихи, от которых я не прочь был отказаться.
Этот неожиданный конец ошеломил нас до того, что мы некоторое время не могли произнести ни звука.
Вдруг как-то сразу у всех вырвались восклицания.
— Ах!
— Это поразительно.
— Бедняжка!
Кто-то коротко засмеялся.
Но затем все приступили к поэту с допросами, как он принял этот удивительный сюрприз.
На все вопросы он только ответил:
— Я положил эти стихи обратно в конверт, отослал ей, не прибавив ни звука к последнему — прости, и уехал в ту же ночь.