Королева
Шрифт:
Он говорил уже с некоторой дрожью в голосе и наклонялся к ней, и его дыхание шевелило и сушило ей ресницы. Да, она слышала, слышала не только ушами, но и нервами, кровью, глазами, перед которыми эти слова пролетали, как огненные птицы.
В ней сразу что-то вспыхнуло, осветило её всю и почти сожгло тот терновый куст который ограждал её чувства от последнего взлёта в ту пугающую высоту, за которой всё было темно и жутко.
Он сжал её пальцы, требуя безмолвно и нетерпеливо согласия.
Она обратила к нему умоляющий взгляд.
Он
— Ты не любишь меня.
— Я приду, — твёрдо сказала она.
— Милая! — Он оглянулся кругом — никого не было. Он обеими руками взял её головку и поцеловал прямо в губы.
II
Они уже давно миновали парк и шли теперь по холмам над морем.
Оно было тут, рядом с ними и дальше — всюду, величественное, спокойное, пустынное… Казавшееся ещё более пустынным от одиноких парусов, которые пропадали в нём, как призраки.
Но тайна вечной жизни и движения сообщала ему великую неизъяснимую красоту. И, может быть, благодаря близости этой красоты не хотелось говорить.
Солнце было уже низко. Его сияние легко и воздушно стлалось по воде и по холмам, темно-красным на осыпях и покрытых нежной травкой всюду вплоть до обрыва. Одинокие деревца, кустики с белыми цветочками, даже прошлогодняя, кое-где уцелевшая трава, — всё дышало первой чистотою и трепетом возрождения.
В открытых дачах раздавался стук топора и молотка: спешно готовились к сезону. Ученик художественного училища в фуражке, сдвинутой на затылок, сидел прямо на земле и писал этюд. Какие-то пёстрые птицы пролетели щебечущей стаей. Изредка раздавались голоса, но они вместе с шорохом моря вливались в тишину, которая распахнулась здесь в прощальном сиянии солнца.
Да, говорить не хотелось. И о чем было говорить. Макс Ли победил и через несколько часов будет увенчан за победу. Он иногда, торжествуя, взглядывал на неё, а она уже больше не принадлежала себе. У неё не было ни колебаний, ни сомнений, но ей казалось, что она, как во сне, летит по воздуху и будет лететь, пока продлится этот сон, а дальше — бездна… тьма…
Сердце билось… захватывало дух. Она останавливалась иногда, чтобы перевести дыхание.
Детские голоса раздались в стороне, у холма, где топорщился мелкий кустарник. Человек десять детишек чем-то там оживлённо и хлопотливо были заняты. Они потянулись к детям.
Малыши, старшему из которых было лет тринадцать, выпускали из клеток птиц на свободу. Птицелов был старший, гимназист.
Большая клетка с различными пестревшими и бившимися в ней птицами была в его руках, и он, видимо, чувствовал свою необыкновенную исключительность и важность.
— Не сразу, не сразу выпускать! По одной! — раздавались возбуждённые голоса.
— Непременно по одной.
— Ну, вот ещё! Всех сразу! Им веселей лететь будет.
— Нет, по одной интересней.
— Вот ту, синичку, надо поскорей
Гимназист-птицелов, заикаясь, внушительно заметил:
— С-с-инички в-с-егда та-а-аккие! Они н-не уживаются с с… другими птицами… Иногда н… на смерть их забивают… в… выклёвывают мозг и и… поедают его…
— Вроде как людоеды, — заметил востроглазый мальчуган, который, по-видимому, перед тем изображал индейца, так как в картузике у него было воткнуто перо, а из-под картузика торчала зелёная трава, изображавшая волосы.
Другой индеец с такими же волосами стоял, сосредоточенно наблюдая, с шевелившимся пальчиком в носу. Оба были с палками, очевидно, заменявшими им мустангов.
— А у нас в Лунькове эта птица зовётся старчик, — тоненьким голоском вставил своё слово круглоголовый мальчуган в шапке с надписью Герой — и страшно покраснел.
— Г… где это — у вас?
— В Лунькове, — ещё гуще краснея и переступая с ноги на ногу повторил Герой.
— Сам-то ты старчик! — со смехом отозвались другие, видимо заискивая перед гимназистом, и даже не поинтересовались узнать, где это Луньково. Гимназист прикрикнул на окружавших его детей.
— Ч… что же вы с…стоите со всех сторон. Т…так через вас и птицы не полетят.
Но, по-видимому, тут у него было другое соображение: ему льстило, что двое взрослых людей, красивая девушка, да ещё такой важный франт, интересуются его делом, и он хотел им показать всё, что мог.
Дети с любопытством взглянули на взрослых, но тотчас же забыли о них.
Гимназист отворил дверцы клетки. Птицы продолжали биться в ней, но ни одна не верила и не догадывалась о своей свободе.
— Они не хотят лететь! Они не хотят лететь! — закричали дети и захлопали в ладоши.
Индеец номер 2-ой, вынул пальчик из носа и тоже захлопал в ладоши, уже после того, как все перестали.
Но на него никто не оглянулся: из клетки вылетела маленькая птичка с зеленовато-оливковой спинкой и серыми крылышками, отчёркнутыми зеленоватыми каёмкам. Она была так слаба, что села на нижнюю веточку ближайшего куста и чирикнула: чек-чек, — как будто спрашивая, правда ли, что она свободна.
Дети радостно засмеялись и запрыгали. Испуганная птичка пробовала полететь, но опустилась только на соседний куст.
— Это п…пеночка, — важно пояснил птицелов. — Она редко выживает в неволе… В… вон как ослабела… Н-ну д…да… оправится…
— Оправится! Оправится! — подхватили дети.
— Только как бы коршун её не съел, — выразил кто-то опасение.
— А у нас в Лунькове её зовут не пеночка, а дерябка, — снова отозвался Герой, и опять покраснел, как мак.
— С… сам ты дерябка! — снова сострил гимназист, и опять все захохотали над мальчиком. Но в это время из клетки вылетела третья птичка… и все обратили глаза к ней.