Король-Воитель
Шрифт:
Что касается городских стражников… Мы узнали, какими методами они поддерживали порядок в городе, когда в первый раз почувствовали вонь, исходившую от одного из домов, где прежде проживали Товиети. Все, даже те, кто никак не мог принимать участия в бою или устраивать покушения, были убиты. Без сомнения, это было сделано по прямому приказу Тенедоса, а стражники постарались творчески подойти к делу убийства.
Дождавшись, пока несколько стражников сдадутся в плен, я велел отвести их в отряды Товиети и объявить им, что они могут делать с пленниками все, что заблагорассудится. Любой, кто верит, что только враги способны изобретательно пытать, никогда не был на войне. Я испытывал глубокое отвращение
Я ожидал, что Тенедос станет атаковать нас Великими заклинаниями, поскольку улицы Никеи были до такой степени пропитаны кровью, что Сайонджи должна была мочиться кипятком и потирать руки от радости. Но ничего подобного пока что не случилось. Все магические атаки, организованные им и его Корпусом волшебников, наши маги благополучно отражали.
– Вот видишь, – нравоучительно сказал Йонг. – Это доказывает, что Правда и Право находятся на нашей стороне, и, конечно, Добро всегда побеждает. Ха-ха-ха!
Линергес и я уставились на него – мы все были так же оборваны и грязны, как и любой из наших солдат, – а потом, впервые за эти дни, разразились хриплым хохотом.
Сражение сделалось вялым, разбилось на множество мелких жестоких схваток, а в дальнейшем положение обещало стать еще неприятнее, так как каждое столкновение почти точь-в-точь походило на предыдущее. Мы сражались за каждую улицу, каждый квартал, каждый дом. Разведчики уходили из захваченного дома, обнаруживали новый вражеский опорный пункт, и все повторялось сначала. Иногда, впрочем не так уж часто, как хотелось бы, удавалось вытеснить врагов при помощи магии. Но в большинстве случаев за дело брались самые обычные солдаты, готовые принять смерть, зная, что эпитафия каждого из них окажется очень скромной, а в глазах потомков, возможно, и смешной: «Погиб при штурме четырехэтажного белого жилого дома на углу улиц Кер и Меймин», и что их подвиги никогда не будут воспеты в балладах.
Чем дольше тянулось сражение, тем хитрее действовали мои солдаты. Вместо того чтобы атаковать в лоб, они забирались на крыши и оттуда обрушивали на врагов град копий, стрел, балок и булыжников, а также частенько проламывали стены таранами.
Горожане прятались в подвалах, в дальних комнатах своих жилищ и, завидев солдат, спешили сдаться. Но все равно иногда какой-нибудь лучник, порой не глядя, выпускал стрелу, заслышав шум, и пронзенный ребенок с криком сползал по стене перепуганный ребенок, бежавший к нему в надежде найти защиту.
Все мы были донельзя измотаны, и люди начали совершать ошибки: останавливались, зная, что находятся на расстоянии прицельного выстрела вражеских лучников, по ночам разводили на открытом месте костры, чтобы приготовить пищу; лучники выскакивали из-за укрытия, чтобы лучше видеть цель.
Время от времени я видел Симею; как правило, это случалось, когда мы оба переходили из одного места, где складывалась опасная ситуация, в другое.
Я перевел мой штаб из-за реки и все время перемещал его по мере нашего продвижения, следя за тем, чтобы он всегда находился недалеко от передовой линии. Везде, где находилось место, ставили мою палатку, так что иногда мне удавалось урвать часок, чтобы наскоро вымыться или вздремнуть. Порой оказывалось, что там спала Симея, и я старался не тревожить ее. Дважды мы встречались там, когда оба бодрствовали, и оба раза предавались яростной, жадной любви, вновь подтверждая тем самым, что мы живы и что существует нечто помимо этой смерти-в-жизни, именуемой войной.
Мы сражались днем и ночью, и ночные
Мы сражались не только обычным солдатским оружием, но и огнем. Мы поджигали дома, полные защитников, бившихся с яростью обреченных, таскали с собой бутылки с жидким маслом, вставляли в горлышки фитили из тряпок, поджигали их, швыряли бутылки во вражеские позиции, и масло разливалось, образуя пылающие лужи. В низинных районах саперы закачивали речную воду в подвалы, все еще занятые врагом. А бывало и так, что мы засыпали траншеи вместе с солдатами землей, не тратя жизни своих воинов на то, чтобы захватывать их.
У нас не было времени строить осадные орудия, но нам посчастливилось найти кое-что в городе. Мы получили пару катапульт, и наши потери резко сократились. Еще несколько катапульт мы раздобыли в военном музее. Они были некогда удостоены чести сохраниться для потомков за красоту отделки и изящную резьбу, но после того, как мы заменили в них ремни, веревки и прогнившие деревянные части, эти почтенные старички заработали так, что ничем не уступали своим юным родственникам.
Вот так, дом за домом, квартал за кварталом, улица за улицей, мы пробивались к сердцу города.
Но Сезон Жары уже близился к концу, а мы сумели овладеть всего лишь третью Никеи. Моя армия несла большие потери, а люди Тенедоса бились так же упорно, как и прежде. У нас не было возможности окружить город, и враги продолжали получать все необходимое с севера и востока.
Я понял, что должен нанести решающий удар. И тогда мне на память пришла легенда.
Войска были приведены в готовность для решительного общего наступления; солдатам раздали маленькие лучинки, которые должны были превратиться в факелы после того, как кто-нибудь легонько потрет деревяшку и произнесет над ней три волшебных слова. Солдат предупредили, что могут произойти какие угодно необычные явления, чтобы они не поддавались панике и не полагались целиком на магию. О, как бы я хотел дать каждой роте по волшебнику, чтобы они ободряли людей, но, увы, для всех волшебников уже были готовы свои задания. Некоторым из них предстояло творить контрзаклинания, чтобы не дать Тенедосу раньше времени разгадать наш план, а остальные должны были нанести главный магический удар.
Накануне начала волшебного наступления тридцать девять – тринадцать раз по три – волшебников начали безостановочно повторять свой странный напев:
Джакини, Варум,
услышьте нас
и подайте знак.
Шахрийя, уходи,
уступи,
не твое здесь место,
не твое здесь место
сегодня,
сегодня.
Снова обретешь
владение свое,
а сейчас уйди,
уступи.
Владение твое,
оно не внизу,
откажись,
отвернись.
Каналтах хвах дой
Джакини, Варум, услышьте нас…
Снова и снова повторяли они эти слова монотонным речитативом, который делался все громче и громче, хотя ни один из певцов не повышал голоса и ни одно видимое человеку существо не примкнуло к их кругу.
Через восемь с небольшим часов вокруг все так же стоявших в кружок волшебников были зажжены жаровни, а другие волшебники принялись рисовать на черном песке странные знаки, в то время как помощники подкладывали в огонь крошечные щепотки трав: сушеное алоэ, барбарис, голубую вербену, пеларгонию, анис, камфару, осиновые листочки и много других, неизвестных мне растений. Жаровни тлели и дымили, как будто не желали гореть.