Король Гарольд
Шрифт:
Итак, вся надежда Гарольда заключалась в тощих рядах войска, последовавшего за ним на Гастингское поле.
Наступила ночь, освещаемая слабо звездами, мерцавшими сквозь облака. Гарольд сидел с Леофвайном и Гуртом в своей палатке. Перед ним стоял какой-то человек, только что возвратившийся из норманнского лагеря.
– Так значит, иноземцы не узнали тебя?
– спросил его король.
– Нет, узнали, государь. Я встретил одного рыцаря, по имени Малье де-Гравиль, как я после узнал. Он как будто верил моим словам и приказал даже подать мне вина и закуски, но вдруг сказал: "Ты - шпион Гарольда и пришел узнать число наших войск. Будь же по-твоему -
– Да ты шутишь?!
– воскликнул с изумлением Гурт.
– Нет. Я видел действительно.
Король продолжал расспрашивать лазутчика, улыбка его исчезала по мере того, как он узнавал подробности военных приготовлений норманна.
Отпустив шпиона, он обратился к братьям.
– Как вы думаете: не лучше ли нам убедиться во всех этих чудесах собственными глазами?
– спросил он.
– Ночь темна, наши лошади не подкованы, нас никто не услышит... Ну, что скажете на это?
– Ты недурно придумал!
– ответил Леофвайн.
– Мне действительно очень хочется взглянуть на медведя в самой его берлоге... пока он еще не отведал моего меча.
– А меня просто бьет лихорадка, - сказал Гурт, - и я не прочь поосвежиться в ночном воздухе. Едем: мне известны все тропинки в этой местности, потому что я тут часто охотился. Надо только подождать немного, пока все не успокоится вокруг нас.
Было уж около полуночи, и везде царствовало гробовое молчание, когда Гарольд с братьями и племянником выехал из лагеря.
"Не было с ними провожатых, Ни пеших, ни конных, Не было с ними ничего, Кроме щита, копья и меча."
Так говорит первый певец норманнских подвигов. Гурт повел своих спутников мимо часовых в лес. Они старались держаться направления, в котором виднелся отблеск огней, светившихся в норманнском лагере. Армия Вильгельма отстояла от саксонских передовых постов только на расстоянии двух миль. Линии ее были сдвинуты так тесно, что разведчикам можно было составить себе приблизительно верное понятие о численности неприятеля, с которым они на другой же день должны были вступить в бой. Саксонцы остановились в лесу на небольшом возвышении, перед широким рвом, через который неприятелю не скоро удалось бы перебраться, если б он заметил разведчиков, так что им не угрожала никакая опасность.
Правильными рядами тянулись шалаши для простых воинов. Дальше виднелись палатки рыцарей и красивые шатры графов и прелатов, над которыми развевались знамена: бургундское, фландрское, британское, анжуйское и даже французское, присвоенное вольницей. Посреди этих шатров возвышалась роскошная палатка герцога Вильгельма, над которой красовался на хоругви золотой дракон. До разведчиков доносились звуки шагов, часовых, ржание коней и стук кузнецов, ковавших оружие. Видно было, как разносили готовое оружие по палаткам и шалашам. Ни смеха пирующих, ни песен не было слышно, хотя, очевидно, никто не спал во всем лагере: все были заняты приготовлениями к завтрашнему дню,
Но вот раздался серебристый звон, исходивший из двух шатров, расположенных по бокам палатки герцога. По этому знаку в лагере все зашевелилось. Стук молотов затихал, и из всех палаток и шалашей потянулись воины. Они размещались по сторонам проулков, оставляя посередине свободный проход. Засверкали тысячи факелов, и показалась процессия рыцарей и отшельников. При их приближении
Вдруг показался Одо, епископ байесский, в белом одеянии. На этот раз надменный епископ, брат герцога Вильгельма, оказался крайне снисходительным: он обходил поочередно всех воинов, из которых некоторые принадлежали просто к бродягам и разбойникам, - ко всем подходил брат герцога.
Гарольд сильно стиснул руку Гурта, и прежняя ненависть его к этому человеку выразилась в его горькой усмешке. Лицо Гурта, напротив, выражало только печаль.
В то время когда ратники вышли из шалашей, саксонцы могли увидеть громадное неравенство их сил и сил норманнов. Гурт тяжело вздохнул и повернул коня от враждебного лагеря.
Едва вожди проехали половину пути, как из неприятельского лагеря раздалось торжественное пение множества голосов: время близилось к полуночи и, по поверью того века, духи добрые и злые носились над землей.
Торжественно неслась эта песня по воздуху и по темному лесу и провожала всадников, пока сторожевые огни с собственных их холмов не осветили путь их. Быстро и безмолвно проскакали они равнину, миновали сторожевую цепь и стали подниматься по склонам холмов, где были расположены их главные силы. Какой резкий контраст представлял лагерь саксов! Толпы ратников сидели около огней и кубки с вином весело переходили из рук в руки под звуки старых песен, а в кружках англодатчан более оживленных, огненных песен грабителей морей; все отзывалось тем временем, когда война была отрадой людей, а валгалла их небом.
– Полюбуйтесь, - сказал веселый Леофвайн с сияющим лицом.
– Вот звуки и зрелище, от которых кровь струится вольнее после унылых и постных лиц норманнов. Кровь стыла в моих жилах, когда их погребальное пение раздавалось сквозь лес... Эй, Сексвольф, добрый молодец! подай-ка нам вина, но знай меру веселью, нам будут завтра нужны крепкие ноги и разумные головы.
Услышав приветствие молодого графа, Сексвольф быстро вскочил и, подав ему кубок, смотрел с преданностью на лицо Леофвайна.
– Заруби себе на память слова брата, Сексвольф, - сказал строго Гарольд.
– Руки, которые завтра будут пускать в наши головы стрелы, не будут трепетать от ночного веселья.
– Не задрожат и наши, король, - ответил смело Сексвольф.
– Головы наши выдержат и вино и удары, а в войске идет такая молва, - продолжал Сексвольф почти шепотом, - что нам не сдобровать, так что я не решился бы вести на бой наших ратников, не нагрузив их на ночь!
Гарольд не отвечал, а отправился далее. Когда он поравнялся с отважными кентскими саксонцами, самыми ревностными приверженцами дома Годвина, его встретило такое искреннее, радостное приветствие, что ему стало легче и спокойнее на сердце. Он вошел в кружок ратников и с откровенностью, характеризующую любимого вождя, сказал твердо, но ласково:
– Через час пирование должно совсем окончиться! Ложитесь, спите крепко, мои храбрые молодцы и встаньте завтра бодрые и готовые к бою!
– Это будет исполнено, возлюбленный король!
– воскликнул громко Вебба от имени всех ратников.
– Не тревожься за нас: каждый из нас готов отдать за тебя жизнь!
– За тебя и за родину!
– подхватила с восторгом вся кентская дружина.
У королевского шатра, под сенью хоругви, было больше порядка и менее разгула, так как тут находились телохранители короля и лондонские и мидльсекские охотники - более развитые и знавшие, вдобавок, что с норманнским оружием рискованно шутить.