Король Гарольд
Шрифт:
Как-то вечером сидел он лицом к лицу с этим страшилищем, и губы его шептали:
– О, лживое порождение ада, побудившее меня предпринять эту несчастную поездку!.. так вот женщина, которую мне суждено назвать своей!.. Говорила же Хильда, что союз с норманном будет способствовать моему браку!
В открытое окно неслись веселые звуки из различных питейных домов, переполненных беззаботными, довольными людьми, слышались и торопливые шаги поспешавших домой, в объятия семейства. Вот и за дверью Гарольда раздались шаги... послышались два голоса - звучный голос Гурта и другой, тихий, нежный.
Граф встрепенулся,
Она откинула назад покрывало, и он увидел ее прелестное лицо, полное неземной красоты и величия.
– О, Гарольд!
– воскликнула она.
– Помнишь ты еще, как я некогда сказала тебе: "Юдифь не любила бы тебя так сильно, если бы ты не ставил Англию выше ее?" - если ты забыл мои слова, то припомни их теперь! Не можешь же ты думать, что я теперь, когда столько лет жила твоей жизнью, я стала слабее, чем в то время, когда я едва понимала, что значат Англия и слава.
– Юдифь, Юдифь, что ты хочешь этим сказать?.. Что ты узнала?.. Кто рассказал тебе... что привело тебя сюда, чтобы говорить против себя?
– Нет дела до того, кто мне сообщил то, что я знаю - а я знаю все!... Что привело меня сюда? Моя любовь, моя душа.
Она встала, схватила его руку и, смотря ему прямо в лицо, продолжала:
– Я прошу тебя не печалиться о нашей разлуке - я знаю, сколько в тебе постоянства и нежности, но умоляю тебя побороть себя для блага родины... Да, Гарольд, я сегодня вижу тебя в последний раз... жму твою руку и сейчас же уйду - без слез.
– Этого не должно быть!
– проговорил страстно Гарольд.
– Ты обманываешь себя в пылу благородного самоотречения... когда ты опять придешь в нормальное состояние, то тобой овладеет страшное, невыразимое, бесконечное отчаяние и сердце твое разобьется... оно не выдержит этого испытания. Нас помолвили под открытым небом, у могилы героя, помолвили по обычаю предков - этот союз неразрывен. Если я нужен Англии, то пусть она берет меня с тобой... нашу любовь нельзя втоптать в грязь, даже во имя Англии!
– Ax!
– шептала Юдифь, и ее щеки покрылись смертельной бледностью. Ты напрасно говоришь это, Гарольд. Твоя любовь оградила меня от знакомства со светом, так что я долго не имела понятия о строгости человеческих законов... Я теперь убеждена, что наша любовь - грех, хотя она, может быть, не была им именно до сих пор.
– Нет, нет!
– восклицал Гарольд вне себя. Все его" обаятельное красноречие, которым он увлекал всех, кто ни слушал его, исчезло. Он мог произносить только отрывочные фразы, и мысли его были сбивчивы.
– Нет, - продолжал он.
– В нашей любви нет ничего грешного... покинуть тебя - грех!.. Молчи, молчи!.. Мы видим только тяжелый сон... Но мы скоро проснемся!.. Благородная душа, верное сердце, я не могу, я не хочу расставаться с тобой.
– Зато я это сделаю, я скорее лягу в могилу, чем допущу тебя изменить славе, чести, долгу, родине - отказаться от предназначенного тебе судьбой!... Гарольд, позволь мне остаться достойной тебя до последнего вздоха, если мне не следует быть твоей женой, если это счастье не для меня,
– А известно ли тебе, что от меня требуют не только чтобы я отказался от тебя, но чтобы я еще женился на другой?
– Известно, - ответила Юдифь, и две тяжелые слезинки скатились по ее щекам.
– Знаю, что та, которую ты назовешь своей не Альдита, а Англия... в лице Альдиты ты должен доказать свою любовь к родине. Эта мысль, что ты оставляешь меня не ради дочери Альгара, утешает меня и должна примирить тебя с твоей участью.
– Слушай ее и заимствуй от нее бодрость и силу, - проговорил Гурт, вошедший незаметно, и крепко обнял брата.
– Гарольд, скажу тебе откровенно, что моя молодая жена бесконечно дорога мне, но если б я был на твоем месте, то решился бы расстаться с ней без всякого сожаления... Ты же сам выработал во мне эту твердость, а теперь она изменяет тебе в решительную минуту! Перед тобой любовь и счастье, но рука об руку с ними стоит и позор. С другой же стороны стоит горе, но за ним - Англия и бессмертная слава. Выбирай же между этими двумя сторонами!
– Он уж выбрал!
– воскликнула Юдифь, когда Гарольд, закрыв лицо, прислонился к стене, как беспомощное дитя.
Она снова встала перед ним на колени и благоговейно поцеловала край его одежды.
Гарольд вдруг обернулся и раскрыл объятия: Юдифь не могла противостоять этой молчаливой просьбе - она кинулась к нему на грудь, горько рыдая.
Безмолвно, но печально было это прощание. Луна, которая когда-то была свидетельницей их помолвки у могилы язычника, выплыла теперь из-за колокольни христианской церкви и смотрела холодно и безучастно на их расставание.
ЧАСТЬ ОДИННАДЦАТАЯ
НОРМАННСКИЙ ИСКАТЕЛЬ И НОРВЕЖСКИЙ МОРСКОЙ КОРОЛЬ
ГЛАВА I
Наступил январь - тот самый месяц, в котором король, согласно предсказанию Иоанна, явившегося будто бы под видом странника, должен был переселиться в лучший мир. Действительно, Эдуард быстрыми шагами приближался к могиле.
Лондон был сильно взволнован. Бесчисленное множество лодок сновало по реке перед дворцом, и остров Торней был переполнен боязливо шептавшимся народом. Новый Вестминстерский храм был освящен только за несколько дней перед тем, и этим как будто окончилась жизненная задача Эдуарда. Подобно египетским королям, он заживо выстроил себе могилу.
Внутри дворца волнение было еще сильнее, ожидание напряженнее. По коридорам, залам, переходам теснились таны с пасмурными, унылыми лицами. Их угнетала мысль не об умирающем короле, а о том - кто будет на его месте? Повсюду сделалось известным, что Вильгельм имеет притязания на саксонский престол, и всем поскорее хотелось узнать: осмелится ли Эдуард подтвердить свое прежнее обещание предсмертным словом? Мы уж видели, что престолонаследие зависело не от короля, но при исключительных обстоятельствах его последняя воля могла сильно повлиять на Витан: не было законных наследников, кроме слабого телом и душой мальчика. Эдуарда уважали за его благочестивую жизнь, как было не бояться беспристрастным людям, что его воля будет исполнена! Одни передавали, бледнея, друг другу мрачные предсказания насчет будущности Англии, носившиеся в народе. Другие же угрюмо молчали, но взгляды всех обращались на входивших в спальню короля или на выходивших из нее.