Король Гарольд
Шрифт:
Бард поспешил исполнить его приказ, но порванные струны издали только глухой, неприятный ропот.
– Благозвучие покинуло арфу, о, государь!
– проговорил бард жалобно.
– Так!
– пробормотал Гриффит.
– А надежда покинула землю!.. Варя, отвечай мне: ведь ты часто славил в моем дворце умерших королей... будут ли когда-нибудь славить и меня? Будут ли рассказывать потомству о тех славных днях, когда князья повисские бежали перед мной, как облака бегут перед бурей?.. Будут ли петь о том, как корабли мои наводили ужас на всех моряков?.. Да, хотелось бы знать
Бард провел рукой по глазам и ответил:
– Барды будут петь не о том, как перед твоим троном преклонялось двадцать князей и как ты побеждал саксонцев, но в песнях их будет описываться, с каким геройством ты защищал свою землю и какой славный подвиг совершил на пенмаен-маврской вершине!
– Больше мне и не надо... и этим одним увековечится мое имя, - сказал Гриффит.
Он взглянул на Альдиту и проговорил серьезно:
– Ты бледна и печальна, моя супруга. Жаль ли тебе трона или мужа?
Не участие или любовь выразились на надменном лице Альдиты, а один ужас, когда она ответила:
– Что тебе за дело до моей печали!.. Ты теперь ведь выбираешь только между мечом или голодом. Ты презираешь нашу жизнь во имя своей гордости. Так пусть же будет по-твоему: умрем!
В душе Гриффита происходила борьба между нежностью и гневом, которая ясно отразилась на его лице.
– Но смерть не может быть для тебя страшной, если ты любишь меня! воскликнул он.
Альдита отвернулась с содроганием, и несчастный король неподвижным взором смотрел на это лицо, которое было так прекрасно, но не было согрето чувством. Смуглые щеки его побагровели.
– Ты желаешь, чтобы я покорился твоему земляку,
Гарольду, чтобы я... я, который должен бы быть королем всей Британии, вымолил у него пощаду?.. О, ты, изменница, дочь танов-разбойников! Ты прекрасна, как Равена, но я не Фортимер для тебя!.. Ты с ужасом отворачиваешься от своего супруга, который дал тебе корону, и мечтаешь о Гарольде...
Страшная ревность звучала в голосе короля и сверкала в его глазах, между тем как Альдита вспыхнула и надменным движением скрестила на груди руки.
– Напрасно вернул мне Гарольд твое тело, если сердце-то осталось у него!
– произнес Гриффит, скрипя зубами.
– Я понимаю теперь, что ты желала бы видеть меня у ног моего злейшего врага... чтобы я полз перед ним как избитая собака, вымаливая себе прощения... ты желаешь этого не ради спасения моей жизни, а потому, что будешь иметь случай снова любоваться им... этим саксонцем, которому ты с удовольствием отдалась бы, если б он только пожелал взять тебя... О, позор, позор, позор мне, бедному!.. О, неслыханное вероломство!.. Да! лучше саксонского меча и змеиного жала поражает подобное... подобное...
Глаза гордого короля наполнились слезами, и голос его дрогнул.
– Убей меня, если хочешь, только не оскорбляй!
– сказала Альдита холодно.
– Я ведь сказала, что готова умереть!
Она встала и, не удостаивая более своего мужа ни одним взглядом, ушла в одну из башен, где кое-как была приготовлена
Гриффит долго смотрел ей в след, и взор его постепенно делался все мягче и мягче, потому что любовь его к Альдите пережила доверие и уважение. Только любовь к женщине и способна победить сердце сурового дикаря. Он подозвал к себе барда, который отошел было в самый угол во время разговора королевской четы, и спросил с вымученной улыбкой:
– Веришь ты преданию, которое гласит, что Джиневра изменяла королю Артуру?
– Нет, не верю, - ответил бард, угадавший мысль короля, - потому что она не пережила его и была похоронена вместе с ним в Аваллонской долине.
– Ты изучал сердце человеческое и понимаешь все его движения, скажи же мне: что побуждает нас скорее желать смерти любимой особы, чем помириться с мыслью, что она будет принадлежать другому. Выражается ли в этом любовь или ненависть?
Выражение глубочайшего участия мелькнуло во взоре барда, когда он почтительно преклонился перед королем и ответил:
– О, государь, кто же может сказать, какие звуки извлекаются ветром из струн арфы или какие желания может пробудить любовь в сердце человека?.. Но я могу сказать, - продолжал бард, выпрямляясь во весь рост и резко выговаривая слова, - что любовь короля не терпит мысли о бесчестии, и что та, в объятиях которой он покоился, должна заснуть вечным сном вместе с ним...
– Эти стены будут моей могилой, -перебил Гриффит внезапно, - а ты переживешь меня.
– Повторяю, что ты не один будешь лежать в могиле, - утешал бард.
– С тобой будет похоронена та, которая тебе всего дороже в мире... я буду петь над твоей и ее могилой, если переживу тебя, и воздвигну над вами холм, который будет памятником для потомства... Надеюсь, однако, что ты еще проживешь многие славные лета, вырвавшись из сетей неприятеля!
Вместо всякого ответа Гриффит указал на виднеющуюся вдали реку, сплошь покрытую саксонскими парусами, и потом обратил внимание барда на исхудалых людей, тихо скользивших вокруг стен, и на умиравших у бассейна.
В это время послышался громкий говор множества голосов. Все столпились в одну кучку, и к королю приблизился один из часовых. За ним следовали валлийские предводители и принцы.
– Что тебе?
– спросил Гриффит опустившегося на колени часового, принимая величественную осанку.
– Во входе в ущелье дожидаются двое: жрец с жезлом и какой-то безоружный начальник, - доложил вопрошаемый.
– Друида зовут Эваном и он кимр, из Гвентленда, а начальник, сопровождающий его, не из саксонцев, насколько я мог заметить. Друид, - продолжал часовой, подавая королю его сломанный обруч и живого, ослепленного сокола, увешенного маленькими колокольчиками, - просил меня вручить тебе эти залоги и передать следующие слова: "Граф Гарольд шлет свой искренний привет Гриффиту, сыну Левелина, и вместе с тем посылает, в знак своего дружелюбия, богатейшую добычу из всех своих добыч и сокола из Аландудно, причем просит помнить, что начальники всегда посылают друг другу таких соколов. Сверх этого, он просит Гриффита выслушать его посла - во имя блага его подданных".