Король Гарольд
Шрифт:
"Гарольд проклят!" Тогда мрачный призрак, стоявший возле меня, спросил: "Неужели ты боишься мертвых костей, Гарольд?" Голос его звучал как труба, вливающая мужество даже в труса, и я смело ответил: "Достоин презрения был бы Гарольд, если б он боялся мертвых костей!" Пока я говорил, послышался адский хохот и вдруг все исчезло, исключая океана крови. Со стороны севера подлетал ворон кровавого цвета, а с южной стороны подплывал ко мне лев. Я взглянул на воина и невольно расплакался, заметив, что суровость его уступила место беспредельной тоске. И вот он принял меня в свои холодные объятия. Холодное дыхание его леденило мне кровь. Поцеловав меня, он сказал тихо и нежно: "Гарольд, мой любимец, не печалься! Ты имеешь все то, о чем только мечтали сыновья Ведена в своих снах о Валгалле." При этих словах привидение отступало от меня все дальше и дальше, не переставая смотреть на меня печальными глазами. Я протянул руку,
Гарольд замолк. Пророчица подняла свесившуюся на грудь голову и долго смотрела на него мрачным, ничего не выражающим взором.
– Почему ты .так пристально смотришь на меня и не говоришь ни слова? спросил молодой граф.
– Тяжело у меня на душе, и я теперь не в силах разгадать этот сон, пробормотала Хильда.
– Утро, пробуждающее человека к новой жизни и деятельности, усыпляет жизнь мысли. Подобно тому, как звезды меркнут при восходе солнца, так угасает и свет души при первых звуках песни пробудившегося жаворонка. Сон, виденный тобой, предрек твою судьбу, но какова она - я этого не знаю. Жди же теперь минуты, когда Скульда сойдет в душу своей рабы. Тогда слова будут литься из моих уст с быстротой бегущего с горы потока..
– Я буду ждать, - ответил Гарольд со спокойной улыбкой.
– Только не обещаю верить твоему откровению.
Пророчица глубоко вздохнула, но не промолвила больше ни одного слова.
ГЛАВА III
Гита, жена графа Годвина, сидела печально в своей комнате. Тут же сидел Вольнот, любимец ее. Остальные сыновья ее имели крепкое телосложение, и матери никогда не приходилось особенно заботиться о них, даже во время их детства. Но Вольнот явился на свет раньше времени, и оба - мать и новорожденный - долго находились между жизнью и смертью. Сколько горьких слез пролила она над его колыбелью! В младенчестве он был таким хрупким и нежным, что мать должна была заботиться о нем и день и ночь, а теперь, когда он стал довольно бодрым юношей, она привязалась к нему еще сильнее. При виде его, такого прекрасного, веселого и полного надежд, Гита гораздо больше жалела о нем, чем об изгнанном Свене: ведь, Вольнота вырывали из ее объятий, чтобы отослать в качестве заложника ко двору Вильгельма норманнского. А юноша весело улыбался и выбирал себе роскошные одежды и оружие, чтобы похвастаться ими перед норманнскими рыцарями и красавицами. Он был еще слишком молод и беспечен, чтобы разделять ненависть старших к иностранным нравам и обычаям. Блеск и роскошь норманнов ослепляли его, и он радовался, что его отсылают к Вильгельму, вместо того чтобы жалеть о своей родине и об оставляемых им родных.
Возле Вольнота стояла младшая сестра его, Тира, милый, невинный ребенок, разделявший вполне его восторг, что еще более печалило Гиту.
– Сын мой!
– говорила мать дрожащим голосом.
Зачем они из всех моих сыновей избрали именно тебя? Гарольд одарен разумом против опасностей. Тостиг смел против врагов. Гурт так кроток и полон любви ко всем, что ничья рука не поднимется на него, а от беспечного веселого Леофвайна всякое горе отскочит, как стрела от щита. Но ты, мой дорогой мальчик!.. да будет проклят Эдуард, избравший тебя!.. Безжалостен отец, если он мог допустить, чтобы у матери отняли единственную радость... жизни ее.
– Ах, мама, зачем ты это говоришь?
– ответил Воль-нот, рассматривая шелковую тунику. Это был подарок королевы Юдифи.
– Оперившаяся птица не должна нежиться в гнезде. Гарольд - орел, Тостиг - ястреб, Гурт - голубь, Леофвайн - скворец, а я - павлин... Увидишь, дорогая мама, как пышно распустит твой павлин свои красивые крылья!
Замечая, что шутка его не произвела желаемого действия на мать,
– Ты только подумай, мама: ведь королю и отцу не оставалось другого выбора. Гарольд, Тостиг и Леофвайн занимают должности и имеют свои графства. Они к тому же опоры нашего дома. Гурт так молод, такой истый саксонец, так горячо привязан к Гарольду, что ненависть его к норманнам вошла просто в пословицу; ненависть кротких людей заметнее, чем злых... Мной же - и это хорошо известно нашему доброму королю - все будут довольны: норманнские рыцари очень любят Вольнота. Я целыми часами сидел на коленях Монтгомери и Гранмениля, играл их золотыми рыцарскими цепями и слушал рассказы о подвигах Роллы. Прекрасный герцог сделает и меня рыцарем, и я вернусь к тебе с золотыми шпорами, которые носили твои предки, неустрашимые короли норвежские и датские, когда еще не знали рыцарства... Поцелуй меня, милая мама, и полюбуйся на прелестных соколов, присланных мне Гарольдом!
Гита прислонилась головой к плечу сына, и слезы ее хлынули рекой. Дверь тихо отворилась, и в комнату вошел Гарольд в сопровождении Гакона, сына Свена.
Но Гита почти не обратила внимания на внука, воспитанного вдали от нее, а кинулась прямо к Гарольду. В его присутствии она чувствовала себя более твердой и спокойной: Вольнот покоился на ее сердце, а оно опиралось на сердце Гарольда.
– Милый сын, - сказала она.
– Я верю тебе, потому что ты самый мудрый, твердый и верный из всего нашего дома... Скажи же мне: не подвергнется ли Вольнот какой-нибудь опасности при дворе Вильгельма норманнского?
– Он будет там так же безопасен, как и здесь, матушка, - ответил Гарольд ласково.
– Жесток, говорят, Вильгельм норманнский только к вооруженным врагам, И притом у норманнов есть свой закон, связывающий их больше религии, и этот закон, называемый ими законом чести, делает голову Вольнота священной для них. Когда ты увидишь Вильгельма, брат мой, то потребуй от него поцелуй мира*, и тогда ты будешь спать спокойнее, чем если б над твоим ложем развевались все знамена Англии.
– А долго ли он будет находиться в Нормандии?
– спросила наполовину успокоенная Гита.
– Не хочу обманывать тебя, матушка, хотя бы и мог утешить тебя этим, а скажу прямо, что продолжительность пребывания Вольнота зависит единственно от короля Эдуарда и герцога Вильгельма. Пока первый из них не откинет ложного опасения насчет мнимых замыслов нашего дома, а второй - лицемерной заботливости о норманнских жрецах и рыцарях, рассеянных по Англии, до тех пор Вольнот и Гакон останутся гостями герцога норманнского.
Гита в отчаянии ломала руки.
– --------------------------------------------------------
* Этот поцелуй считался священным у норманнов и остальных рыцарей континента. Даже самый отпетый лицемер, думавший только об измене и убийствах, никогда не осмеливался употребить его во зло.
– --------------------------------------------------------
– Успокойся, матушка!
– продолжал Гарольд.
– Вольнот молод, но он имеет проницательный глаз и ясный ум. Он будет изучать нравы норманнов, узнает все их хорошие и дурные стороны, познакомится с их образом ведения войны и вернется к нам не врагом саксонских обычаев, а опытным человеком, который сумеет предостеречь нас от всех хитросплетенных интриг этого воинственного дома. Поверь, что он научится там не каким-нибудь модным затеям, но таким искусствам, которые со временем нам всем могут послужить на пользу. Вильгельм мудр и привержен к роскоши. Я слышал от купцов, что торговля высоко поднялась под его железной рукой, а воины рассказывают, что крепости его выстроены на славу, а планы военных действий созидаются по математическому расчету... Да, юноша вернется к нам опытным мужем, который будет учить седобородых старцев, будет мудрым предводителем, опорой своему отечеству. Не печалься же, дочь датских королей, что твоему любимцу предстоят лучшая школа и обширнейшее поприще, чем остальным его братьям!
Это увещание сильно подействовало на гордое сердце племянницы Канута Великого. Желание славы своему сыну взяло верх над ее материнскими опасениями. Она утерла слезы и с улыбкой взглянула на Вольнота, которого она уже видела мудрым советником и неустрашимым воином.
Как ни был Вольнот привержен к норманнам, но и на него слова Гарольда, которых слышался тонкий упрек ему, не остались без влияния. Он подошел к графу, который с любовью обнял мать, и проговорил искренним тоном:
– Гарольд, слова твои способны превратить камни в людей и из этих людей сделать пламенных саксонских патриотов! Твой Вольнот не будет чуждаться своей родины, когда вернется с подстриженной головой и золотыми шпорами. Если ты по наружности усомнишься в его верности своему народу, положи только правую руку на его сердце и тогда убедишься, что оно бьется только для Англии.