Корм вампира
Шрифт:
— Да ветра им… В корму! — От всей души пожелал я. — И торпеду — навстречу!
Спектрограф сопротивлялся всем моим стараниям "переподключить его на горячую", как это рекомендовалось в инструкции, чтобы не начинать всю процедуру заново.
— Пробы давно стоят?
— Ай… Он сразу колом встал, так что… — Стив сразу понял, о чем речь и махнул рукой, давая добро на рестарт. — Олег… Ты что, совсем не боишься? Ведь выгонят, ко всем чертям!
— Стив… — Я выпрямился и, поглядывая одним глазком за индикаторами на лицевой панели прибора, развел руками. — У меня ни семьи, ни
— Даже смерти? — "Проснулась" Дженни, хохотушка-пампушка, рыжая как огонь, вечно требующая у меня рецепт моей диеты и не верящая в три магических буквы НМЖ.
— Нету там, ни света, в конце тоннеля, ни самого тоннеля. — Начал вспоминать я, наблюдая за миганием огоньков. — Есть лишь миг, когда смотришь на себя сверху и понимаешь — это все. Это — последний шанс: либо ты возвращаешься в ту оболочку, что сейчас перед тобой, либо начинается небытие. Точка принятия решения, "Рубикон" каждого смертного.
— Ты — вернулся? — Дженни понимающе подмигнула.
— Нет. Я предпочел небытие. — Сказал я правду и мне, как всегда, не поверили. — Все, в журнале потом распишитесь, что я был и все работает.
Дивный новый мир, как надоевшая жвачка, прилипшая к любимым брюкам или подошве. И противно, и избавиться надо, а — негде. Негде разуться-раздеться и засунуть вещь в морозилку, а потом отстучать и застирать.
И морозилки — тоже нет.
Пока размышлял, ноги сами донесли меня до лаборантской, в которой Хельги, с ярко горящими кончиками ушей, сопела-пританцовывала у закипающего чайника, выслушивая нечто ей не приятное, от Марии.
При виде меня "избиение младенца" прекратилось, а вот уши девушки стали пунцовыми, словно некто очень долго и заглазно материл их хозяйку, припоминая все грехи, как тайные, так и явные, но мне неведомые.
— Олег… — Мария побарабанила ногтями по столу. — Ты неважно выглядишь. Может быть, лучше сходить домой, отлежаться, пару дней.
"Интересно, это она мои мысли читает, или девочек своих от греха бережет?!" — В который раз подивился я женской сути и сел за стол, писать заявление на "пару дней".
— Не надо заявления. — Мария бросила осторожный взгляд на Хельги. — Доктору Брайду я все скажу сама.
Перевернув лист, написанным вниз, встал и зашел в наш, "мальчуковый закуток", переодеваться.
По единожды установленному правилу, лабораторная одежда и верхняя хранятся в разных шкафах. Желательно даже принимать душ, перед уходом с работы, но в моем случае — это требование не самое нужное. С ядами, радиоактивностью и прочими биоматериалами я не работаю, в закрытые зоны не лезу.
Но сегодня душ — мой спаситель. Пока я буду плескаться под его горячими струями, смывая с себя сегодняшний день, эти две красавицы напьются чаю, слегка почешут языками, да и разойдутся в разные стороны, в разные лаборатории, до конца рабочего дня.
Вода из рассеивателя, блестящего, пластикового и уже треснувшего от времени или неудачного падения, лилась на мой вышкобленный бритвой череп, стекала на спину и вниз, на светлый кафель пола общей душевой, разделенной на стандартные полуметровые
Сейчас я не хочу быть чистым. Я только хочу, чтобы вода, как в детстве, унесла все мои печали.
Одна из дырок в рассеивателе давно забилась и струйка воды била куда-то в сторону, заливая соседний загон, другая, которую кто-то уже чистил, но не удачно, плевалась водой во все стороны сразу, извиваясь как змея. Третья дырка предпочитала и вовсе капать.
Шестьдесят дырочек, в семь рядов и так во всех пяти закутках по этой стороне стены. На соседней — рассеиватели круглые, с теми же шестью десятками дырок, в потеках накипи. Десять человек в один присест. Точнее — заход. Сейчас, на все лаборатории — всего семь мужчин. Остальные — милые и добрые девушки и женщины. За стенкой — женская душевая, на она длиннее в два раза и все равно — мест не хватает, так что в "часы пик", оккупируется и наша душевая, тоже. Пару раз я нарвался на веселый визг, переходящий в смех и теперь в часы пик меня здесь уже не бывает и вовсе.
Химики, народ в большинстве своем весьма уживчивый и внимательный, такое отношение оценили и теперь у меня свои привилегии в этом маленьком коллективе.
Я стоял и ловил губами струйки воды, подставлял под них макушку и закрытые глаза.
Нет, не смыть воде сделанного.
И, знать не просто так дрогнула у меня рука, выводя на бумаге самое сокровенное пожелание: "Прошу уволить меня по собственному желанию…"
Вот смеху-то будет, если Мария бумажку уже перевернула и, прочтя, гневно поглядывает в сторону двери, из которой я должен вот-вот появиться, пылая праведным гневом!
Сердце замерло и пропустило один удар, затрепыхавшись птицей, пойманной в силки.
Стало неимоверно больно.
А потом — отпустило.
Так всегда и бывает. Либо боль отпускает, либо скручивает до тех пор, когда ты становишься очередным трупом, над могилой которого звучат пафосные или не очень, речи.
Дальше мир пойдет без тебя, наплевав на все то, что ты оставил после себя.
Закрыв воду, заглянул в свое кривое отражение на рассеивателе — обычный лысый, точнее — бритый — парень. От меня "того" — только цвет глаз. Бен говорит, что в первый день глаза были точно голубыми, а на следующий — уже совершенно определенно — зеленые. Сильно сомневаюсь, что морпех ошибается. И память у него — будь здоров, и наблюдательность — не мне чета.
Растеревшись мохнатым, колючим полотенцем, на автомате полез было в шкафчик с "лабораторной робой", пришлось, шипя и ругаясь, переходить на противоположную сторону — чистую и одеваться в привычные уже черные брюки и светлую рубашку.
На прощанье, отлепил от дверцы чистого шкафа "благодарственное письмо", полученное в первый же месяц работы и опустил его в полупустую урну, на выходе из душевой.
Комната отдыха была пуста. Лист с моим заявлением так и лежал на столе, щеголяя ровненьким коричневым кругом, влажным следом от поставленной кружки.