Кореец
Шрифт:
Там, перед столом новобрачных, осененным красным ковром с ватными инициалами «Ислам и Камилла» (вершина местного декораторского искусства), уже бурлил танцевальный котел. В центре тесного круга, с достоинством обреченной на заклание, медленно вращалась невеста. Пышные юбки, декольте на грани фола и лицо, густо покрытое боевой раскраской и демонстративно опущенное долу — вся она была воплощением ритуальной покорности. Вокруг нее, бесцеремонно оттеснив жениха на периферию, скакали козлами его друзья — видимо, местная гвардия. Один взмывал вверх, картинно поигрывая плечами; другой сменял его, вертясь на месте с энергией дервиша; третий, подхватив
Музыка была из тех, что заставляет плясать даже паралитиков, но мы с Колькой, лишь тактично похлопали и отступили в ряды зрителей. Девушки вокруг сверкали, как новогодние елки — стразы, блестки, золото, укладки такой сложности, что требовали, вероятно, инженерного расчета.
Невеста, между тем, лениво переступала, обмахиваясь веером и управляя кринолином, как опытный капитан парусником. Раззадоренные джигиты продолжали свой хореографический экзерсис, сопровождая прыжки и кульбиты гортанными выкриками «Арс!». Эстафетная палочка кочевала из рук в руки. Наконец, невеста, видимо, выполнив норму вращений, в сопровождении подруг, поправлявших ее туалет, медленно и осторожно отчалила к своему месту. Улыбчивый жених — высокий рыжий парень, последовал за ней.
Инна отчалила от нас и побежала целоваться с невестой. Я же, замешкавшись, обнаружил, что танцевальный круг внезапно рассыпался на пары. И тут же какая-то дева, местная Суламифь, тронула меня за локоть, вручив скрученную салфетку — пароль для танца. Я инстинктивно попятился, готовый сослаться на плоскостопие и отсутствие прививки от лезгинки, но под ее прямым взглядом смутился, салфетку принял и, глядя на остальных, вскинул руки. Три круга позора под плавное семенение партнерши убедили меня в полной хореографической несостоятельности. Я остановился, изобразил поклон и похлопал — мол, спасибо, достаточно. Девушка метнула взгляд, полный игривого удивления, и упорхнула. Скомканную салфетку я сунул в карман. Куда, к лешему, опять делся Колька?
Глава 17
Двинувшись наугад сквозь строй столов, я наткнулся на сухопарого мужчину в фетровой шляпе — явный анахронизм в этом пекле.
Шляпа смерил меня цепким взглядом:
— Ты чей сын? — вопрос был задан тоном следователя, выясняющего клановую принадлежность.
— Я тут просто… я… — Попытка сослаться на Инну провалилась — фамилию ее я так и не удосужился узнать.
Но мой ответ, видимо, удовлетворил мужчину. Он оживился и потянул меня за собой.
— С нами садись! — проорал он сквозь грохот лезгинки.
Сели. Стол являл собой выставку достижений кавказской кухни: голубцы, картофель, чуду с пылу с жару, зелень копнами, закуски всех мастей. Несколько суровых мужчин методично работали над снижением запасов водки. Мне тоже плеснули — пришлось соответствовать.
— Вот скажи, земляк, — придвинулся ко мне сосед, грузный и явно не склонный к веселью, — сколько это будет продолжаться? — Рука его описала неопределенную дугу.
— Что? — переспросил я, почти касаясь ухом его уха.
— Этот хлапур-чапур.
Музыка внезапно захлебнулась, и
— Сейчас, дорогие друзья, родственники, гости, слово я предоставлю очень хорошему, очень почетному человеку, который все делает для родных, много достиг в жизни и, короче, помогает им во всем. И в этот день, когда соединяются сердца наших дорогих Ислама и Камиллы, он скажет им напутствие. Слушай сюда, Ислам! Потом поговорить успеешь. Тебе сейчас уважаемый Мурад расскажет, как тебе поступать в будущей семейной жизни. Мурад, вот скажи мне…
— Ле, земляк, не знаешь, что сказать, да? — снова обратился ко мне грузный философ, игнорируя потуги тамады.
— Не знаю, — честно ответил я, уплетая чуду.
— Бардак же кругом, кругом бардак, — скорбно покачал он головой, констатируя, видимо, перманентное состояние мира.
Из динамиков уже лился хорошо поставленный голос Мурада, явно человека бывалого:
— Сегодня соединяются сердца представителей двух народов, двух великих народов Дагестана, — вещал он с пафосом, — аварского и лакского. Мы очень рады, что наш Ислам, которого я еще помню во-от в таком возрасте, теперь такой джигит, орел, и что он женится на самой красивой девушке Камилле из знаменитого аула Цовкра. Весь мир знает канатоходцев из аула Цовкра, и я желаю Исламу, чтобы со своей женой ему было легче, чем канатоходцу на канате. Давайте выпьем за эту новую семью! Пожелаем, чтобы у Ислама и Камиллы родилось десять детей! И все радовали своих родителей.
Мурад, надо полагать, поднял тост, ибо все мужское население в радиусе слышимости встало. Пришлось встать и мне, пригубив для виду. Едва сели, грузный сосед, которого, кажется, звали Гимбат, снова взял меня в оборот:
— Вот лакцы — хорошие они, а даргинцы они шайтаны, купи-продай.
— Почему это? — спросил я, чтобы хоть что-то спросить.
— Как это, почему? Все знают это! Торговцы они, — с убежденностью эксперта по национальному вопросу заявил Гимбат. — Выпьем давай.
— Э, ты на даргинцев тоже много не капай, Гимбат, — встрял человек в шляпе, блюдя, видимо, межнациональный баланс за столом. — Наши тоже очень много дела делают. Вот, Ахмеда сын скажет.
Но Гимбат уже молча проглотил свою дозу и вновь обратился ко мне:
— Я вот этими руками всю жизнь что-то делаю, — пожаловался он, демонстрируя работящие длани, — и всё просто так уходит. Туда отдай, сюда отдай, в школе учителю отдай, в вузе за сессию отдай. Дом же есть, никак не построю, двадцать лет строю, теперь сына на работу устраивать надо, деньги собирать. Жене говорю, цепочку продавай. Жениться будет, как свадьбу ему сделаем? Красть придется.
— Что красть? — не понял я вектор мысли.
— Невесту, да! — с внезапным оживлением воскликнул Гимбат. — Тогда банкет собирать не надо, просто магьар сделаем и все.
— Нет, плохо жену красть, это чечены крадут, а мы не крадем, нет, — вмешался седой мужчина напротив. Только сейчас я заметил на его голове, вопреки всякой логике и термодинамике, каракулевую папаху.
— Миша, ты что здесь сидишь, танцевать идем, — из другого измерения возникла сияющая Инна, мой ангел-хранитель в этом бедламе.
— Конечно, идем, — с плохо скрываемым облегчением вскочил я.