Кордон
Шрифт:
ПЛЕТЬЮ ОБУХА НЕ ПЕРЕШИБЕШЬ
Фельдфебель Спылихин, посланный в полдень к воротам Авачинской губы разобраться, что за корабли подошли к Камчатке, вернулся в порт с тревожным сообщением. Он, версты три не дойдя до обсервационного поста, с вершины горы в подзорную трубу рассмотрел пять военных чужеземных кораблей — три больших фрегата, бриг и корвет. Они стояли на южном рейде без флагов, в полутора милях от Бабушкина мыса и, видимо, поджидали пароход, который в это время находился в Авачинской губе.
Сомнений не оставалось — к Камчатке подошел враг и очень сильный. Сражение за Петропавловск
Завойко еще и еще раз разыгрывал на бумаге предстоящий бой, предполагая различные маневры противника. Губернатор надеялся, что до нападения врага в порт успеют возвратиться люди, которые находятся поблизости на хозяйственных работах. Десять моряков флотского экипажа ушли на ловлю рыбы, пятнадцать солдат заготовляют лес, шесть матросов отправились с унтер-офицером Усовым на плашкоуте через Тарьинскую бухту за кирпичом, пять человек собирают смолу. А все они расписаны губернатором по командам. Услышав выстрелы, люди поспешат вернуться в Петропавловск. По два-три человека подходят охотники-качадалы. Местные зверобои очень пригодятся в ближнем бою, если такой завяжется.
Василий Степанович, скрипя гусиным пером, быстро набрасывал на бумаге распоряжения: «Казарму флотского экипажа — под лазарет. Купальню — под перевязочный пункт. Туда и сюда поставить по бочке уксуса с пенной водой. Из аптеки раздать по батареям для прижигания ран медный купорос, адские камни, мускусные порошки и пр. Лекарям и аптекарям велю нащипать не
менее двух пудов корпии, изготовить до сотни бинтов и компрессов, также запастись сеном для подстилок и тюфяков». Подумав, губернатор продолжил перечень неотложных мер: «Часовню — под мертвецкую. У обывателей забрать лошадей и использовать по надобности для подвоза зарядов, перевоза раненых, пищи, воды и на пр. нужды. Нестроевой люд — писарей, артельщиков, каптенармусов, смольщиков, портных и др. — пристроить к тушильной команде и сработниками к лекарям, фурштат-ских солдат и волонтеров по выбору — в стрелки…»
Губернатор, узнав, что на гарнизонной гауптвахте содержится семь человек, распорядился немедленно выпустить их. Этот факт навел его и на другие мысли.
В петропавловском остроге сидело десятка полтора арестантов. «Люди они, конечно, порочные, ущербные, — думал Завойко, — насильники, воры, убийцы. Но среди них найдутся такие, кто попросит ружье, чтобы встать против чужеземца». И он на свой страх и риск распорядился временно выпустить арестантов из острога, «освободить от железа», то есть снять с них кандалы и предложить им идти в волонтеры. Губернатор в своем предположении не ошибся. Арестанты, услышав, что тем, кто из них молодецки будет драться против врагов Отечества, даруют «волю вольную», согласились стать волонтерами; Василий Степанович выбрал минуты взглянуть на временно освобожденных им людей. Наголо стреженные, в полосатой одежде, серых суконных бескозырках, грязные и обросшие они вызывали у него одновременно жалость и брезгливость.
— Не разбегутся? — осторожно спросил он у полицмейстера Губарева. — Не поведут себя скверно?
— Да кто ж им в душу-то влезет? — неопределенно ответил полицмейстер. — Говорил я с ними. Сейчас еще послушаем, вот этого. — Михаил Дмитриевич кивнул на рыжебородого здоровяка. — Скажи, Бугор,
Здоровяк недовольно покосился на Завойко.
— Бугра не знает твой начальник, да? — сказал он полицмейстеру так, чтобы слышал губернатор. — Скажи ему, что мое слово — оковы. Коль среди нас появится гнида, мы ее — к ногтю. Я с любой скверны сам, как с овцы, косырем сниму шкуру. С чужеземцем будут драться все.
Арестанты дружно закивали.
Полицмейстер повернулся к губернатору. Тот дал знак, что все понял и можно разводить арестантов по местам, кои определит им Губарев — кого в стрелки, кого в тушильную команду.
Удивился Василий Степанович, когда к нему подошли три красивые девицы и предложили свои услуги.
— Я — Катя Кукушкина, — представилась смуглая, тонкобровая девица, сделав книксен. — А это мои сработ-ницы, Маня и Женя Безродные. — Она кивнула на своих подруг, очень похожих друг на друга, голубоглазых, льноволосых. Те также сделали почтительный поклон с приседанием. — Фамилия у них такая — Безродные. Они сестры. В городе говорят, что вы собираете народ. Так вот мы тоже готовы помочь.
— Что, сударыни, умеете делать? — спросил Завойко, стараясь припомнить, где видел этих девиц.
Они премило улыбались.
— Мы из заведения мадам Зигерман, — лукаво сказала Кукушкина. — Содержанки. Наше дело, сами понимаете, ласкать и ублажать мужчин. Отныне мы это готовы делать без оплаты, за одни харчи.
Василий Степанович смутился. Да, он их видел в порту, в трактире. Этих девиц заманивающих в свое заведение русских офицеров и иностранных моряков стандартными улыбками, губернатор приказывал гнать с территории порта в три шеи.
— Ну что ж, — подавив неловкость, произнес Василий Степанович, — подберем и для вас посильное занятие, но более полезное, чем вас занимала госпожа Зигерман.
— Какое? — Девицы заинтересованно уставились на губернатора: что предложит?
— Всех можно пристроить в аптеку, — сказал Завойко. — Будете с фармацевтом готовить лекарство, щипать корпию.
К предложению губернатора девицы отнеслись по-разному: сестры Безродные удовлетворенно кивнули, Кукушкина отрицательно помотала головой:
— Я не согласна.
— Почему, мадам?
— Мадемуазель, — поправила она.
— Pardon! {Pardon — извините, простите (франц.)} — извинился губернатор.
— Я очень люблю духи, — кокетливо призналась Кукушкина, — но не терплю запаха лекарств. У меня от них кружится голова.
— Куда же вас, уважаемая, пристроить? — озабоченно спросил Василий Степанович. — Может, помощницей к повару или коку на корабль?
— Перебирать крупы, чистить картошку? — Кукушкина капризно поморщилась. — Не подходит мне это. Терпеть не могу стряпух в штанах. От них по-бабьи пахнет постным маслом и дрожжами. Мне что-нибудь придумайте другое.
— Не на батарею же вас, мадемуазель, в конце концов направить, — проговорил Завойко, начиная тяготиться выбором занятий разборчивой девицы. — Там, полагаю, будут раненые, убитые.
— Нет-нет! — запротестовала Кукушкина. — На батарею мне, миленький, идти страшно. Я дурно переношу кровь. Жанны д’Арк из меня не получится.
Василий Степанович несколько удивленно посмотрел на собеседницу — упоминание об орлеанской героине ему подсказало, что госпожа Зигерман не без вкуса подбирала девиц в свое заведение.