Кордон

Данилов Николай Илларионович

— Не просчитаемся? — для верности спросил Александр Павлович.

— Никак нет, не обмишулимся, — твердо пообещал прапорщик. — Я хорошо знаю сибирские реки. Они капризные, своенравные, но когда изучишь их повадки, приноровиться можно.

Шмыгнул Арбузов носом — ничего не поделаешь: невежда он в этой области. Однако достоинство терять никак нельзя.

— Поторапливайтесь! — приказал он прапорщику. Медленно идет работа…

За несколько дней до ледохода в Лончаково снова зазвенели бубенцы лихих троек промышленника Соловьева.

Найдя Арбузова на берегу Шилки, Степан Федорович обнял

его, как давнего друга, прогудел:

— Сумлевался, поди, чертяга, что приеду? Думал, что болтун Степан Соловьев? Нет, паря, плохо ты нас знаешь. Сибиряки — народ верный: сказал — связал! Хотел санным путем успеть, да дела закрутили, не удержал время — развезло. Подводы следом ползут, грязь по колесные оси. Подарок тебе небольшой привез, прибери к месту: тут полпуда золотишка…

Удивил Соловьев Арбузова, ох, удивил! Ни одному ведь слову владельцу приисков он тогда не поверил, считая, что кто богаче, тот жаднее. А «баламут и пустозвон» оказался человеком правильным. Полпуда золота — это же богатство! Мало того, позже с подвод промышленника солдаты сгрузили больше сотни пудов кирпичного чая, на целую роту кунгуровских сапог, пять десятков неподъемных тюков грубого холста, бочку нашатырного спирту, для «нати-ру тела, когда человек шибко прозябнет», рогожные кули с мылом.

— Чем же, Степан Федорович, я с вами расплачиваться буду? — смущенно спросил Арбузов.

— Верным служением Богу, престолу и отечеству, — солидно ответил Соловьев. — Армия — наша гордость, надежда и защитница. Вам в трудную годину нужно будет стоять за народ и, может, головы буйные за него положить придется…

— Спасибо! — душевно поблагодарил Александр Павлович и заверил — Будьте спокойны, Степан Федорович. Коль выпадет на нашу долю суровый час, мы не посрамим земли русской…

Вечером, сидя в доме старосты за обильно накрытым столом, Соловьев шутил, смеялся, много пил, но пьянел медленно.

— Об армии, Саня, я тебе говорил от всего русского сердца, — г высказался он. — Люблю я ее, родную. Это ты мне поверь. А за товары должником себя не считай. Я в накладе не останусь. У меня родной брат Серафим — купец первой гильдии. Я за него доволен. Думаешь, он в чем-то прогадает? Ни в коем разе. Торговый люд, заметь, расчетлив и корыстен. А в чем, спросишь, моя корысть? Да в том, что я хочу, чтобы ты благополучно прошел весь Амур. Потом до нас дойдут слухи, как он велик, как труден но нему, батюшке, путь, мимо каких селений и народов протекает и где кончается. А может, не зря купеческий

люд разговоры разговаривает, что Амур протянулся аж до самого моря-океяна? — Соловьев пьяно помотал головой и сам же с сожалением ответил — Просто так они хотят. А Амур не достал, сказывают, его маленько.

Арбузов согласно кивнул и сказал то, о чем туманно знал сам:

— В устье перед полуостровом Сахалином Амур на мелкие рукава разветвился и мелководьем идет в Татарский залив.

Соловьев вздохнул: он понял главное — на судах по Амуру в океан не попасть.

— Жалко…

Смотря на расстроенного золотоискателя, Александр Павлович полюбопытствовал:

— А какая, Степан Федорович, вам польза от того, что мы пройдем Амур?

— О-о! — Соловьев многозначительно поднял указательный палец. — Золото вдоль реки искать

буду. Прииски новые открою. А брат Серафим и прочие местные купцы, как только узнают, что по Амуру можно пройти на судах, а на его берегах селения имеются, да еще с нерусским народом, считай, они нашли богатство несметное. Серафим следом за тобой поведет по Амуру баркас с товарами и торговлю развернет небывалую. Соображаешь? — Соловьев поднял стакан с водкой. — Счастливого тебе пути, Саня! — Он звучно стукнул стеклом о стакан собеседника и крупными глотками опустошил посуду. — Об одном сожалею: как это наш Амур в океан не вышел?

— Ну, а если бы вышел, что тогда? — спросил Арбузов.

Промышленник тупо уставился на собеседника.

— Как что? По военной линии об этом подумай сам. Людей и грузы разные перевозить отсюда на самый край России — дело чрезвычайно важное. Это по державной линии. И чисто по коммерческой вижу выгоду…

Соловьев разоткровенничался:

— По Амуру дошел бы мой брат Серафим до водного простора, а там — хошь вправо, хошь влево сворачивай и плавай вдоль океянского берега. Народ в тех местах, поди, темный, туземный, нашим братом необласканный…

Арбузов улыбнулся: он понял последнее слово в значении «необворованный».

— Серафим развернул бы там торговлю во всю ширь, — продолжал Степан Федорович. — У них же, туземцев энтих, ничего нет, окромя шкур, мяса и рыбы. Что ни привезут купцы, все в ход пойдет: ружья, порох, свинец, ситец, посуда фаянсовая и стеклянная, безделушки разные— бусы, брошки, сережки, пуговицы медные…

— А что у них взамен брать будем? — хитро поинтересовался Арбузов.

Соловьев рассмеялся. Вопрос морского офицера ему показался наивным.

— А что с них взять? — Степан Федорович сделал озорное лицо. — Разве только пушнину: соболей, куниц, горностаев…

— Н-да! — Арбузов сокрушенно покачал головой. — По-моему, не торговля, а грабеж.

Соловьев не обиделся, но от его веселости не осталось и следа.

— Нет, паря, не грабеж, а помощь, — насупленно сказал он. — Куды им девать пушнину? Ну, окутались в нее с головы до ног, а дальше что? Подъезда к ним никакого. А тут приехал русский купец, как с неба свалился, привез товары. Для них это радость непередаваемая. Насилия никакого: хошь — бери, не хошь — не бери. Туземцы с великой охотой приобретут невиданные вещи, а за них без сожаления отдадут то, чего у себя в избытке. Кому от такого обмена убыток? Да никому. — Соловьев помолчал. — Я так, Саня, разумею. Коль мы до своих туземцев не доберемся, чужеземцы к ним прибудут и к рукам темный народ приберут. Вот тогда они устроют там и грабеж, и разбой. Обманут, как детей малых, за копеечную водку все добро у них вывезут.

— А русские купцы разве водкой не торгуют? — спросил Александр Павлович.

— Нёт, — уверенно ответил Соловьев и, подумав, пространно высказался — Строга, сказывают, была у нас императрица Екатерина II. А вот к туземцам и прочим темным азиатам по-особому велела относиться. Она повелительную грамоту для купцов и других русских странствен-ников сочинила. Добром да лаской, мол, надо привечать их, не обижать и зельем не спаивать. Эта бумага и до сих пор силу имеет. Да кто ж супротив императорской воли пойдет?