Кордон
Шрифт:
Спустились по лестнице, выложенной свежими, не затоптанными еще деревянными плахами. Миновали в обнимку короткий неосвещенный предбанник, вошли в извилистый подвальный коридор. Вацлав стащил с прапорщика грязную шинель, чтобы прапорщик не загваздал грязью стены и вещи геологов, вповалку накиданные в коридоре. Ученый люд, об корягу их, да в дышло, третий день все никак не мог перенести скарб в выделенные им комнаты.
Коридор делал несколько поворотов. Вацлав пошел бисеринками пота, удерживая тушу Анджея – «Голову, голову береги,
Наконец Вацлав уронил Подолянского в кресло – «Роскошное, чуть ли не княжеское, не по чину совсем в подвале посреди Кордона!» Прапорщик понял, что они все—таки на месте. В подвале едва уловимо пахло гарью, застарелым мокрым пепелищем…
******
…В первый день по приезду Подолянский оказался предоставлен сам себе. Не было на заставе ни одного офицера, не говоря уже о начальнике. Все на границе. Кто в дозоре, кто в секрете, а кто и в засаде – ждет нарушителя дабы заса… задержать!
Анджей бесцельно бродил по заставе, внимательно разглядывая место будущей службы. Вспоминал недавний разговор, перевернувший жизнь с головы обратно на ноги:
« – Вам предстоит провести на Кордоне несколько лет. Естественно, офицером, не рядовым стражником – вы же из старой шляхты, должна быть грань. Сами понимаете, общество взволновано. Волна должна спасть. Год, два, три… И все, про вас забудут даже в самых замшелых будуарах. И вернетесь. Это я вам обещаю!
Подолянский провел рукой по чисто выскобленному черепу, подавил желание сесть прямо на пол – новые привычки въедались быстро, почти мгновенно. хмыкнул недоверчиво.
Неизвестный, чья размытая фигура еле угадывалась в темноте, недоверие уловил. Прищелкнул пальцами:
– К словам человека, который вытащил вас с каторги, я бы на вашем месте, прислушался.
– Я до сих пор не знаю цену.
Фигура в тени дернулась.
– Вы серьезно меня выручили. Хоть и не зная об этом. Считайте это благодарностью, пан Подолянский.
– Не Твардовский?[15]– По—простонародному цыкнул зубом Анджей. Старый приятель Яремчук оценил бы класс мастерства.
– Не ждите меня в грозовую ночь, Анджей, я не приду. Впрочем, не удивляйтесь, если некоторые вещи в вашей жизни будут меняться в лучшую сторону сами собой и без вашего ведома. Считайте, что это и есть цена…»
Пока что, такая сделка, что греха таить, прапорщика вполне устраивала.
******
За спиной что—то громко падало, рушилось, ломалось и ругалось. Изогнувшись, держась за высокую спинку, чтобы не упасть – опасное это занятие, истоптанный ковер под ногами падения не смягчит – Анджей повернулся.
Каштелян выбрасывал из здоровенного шкафа вещи со скоростью картечницы – от множества летящих предметов у Подолянского даже голова закружилась.
– Гыр на вас! – рявкнул оберландфебель. – Думали, у Вацлава голова дырявая?! Вацлав все помнит, все знает! Всех оденем, всех обуем…
И
– Подъем, господин прапорщик, и комм цу мир нах[16]примерка!
Пошатываясь, Подолянский встал, неуверенно шагнул. Неведомая сила тут же повлекла его в стену. Прапорщик на ногах все—таки устоял, вцепившись в спинку кресла – аж пальцы побелели.
– Гыр на вас… – грустно повторил присказку Вацлав и, горько вздохнув, распахнул другой шкафчик, поменьше. – Сами пьют как кони который год, а молодого своей мерой угощают. Помрет он в корчах, кто службу нести будет?! На, хлебни, а то смотришься будто погань бледная, сиртя—подземник[17].
Анджей с подозрением уставился на врученную чарку, наполненную чем—то непонятным, черно—маслянистым.
– А… Это что?
– Вудку с двух рук жрал, не спрашивал, – пробурчал каштелян, – а тут кобенишься! Пей, паныч, отрава не сильнее вина.
Подолянский неловко перекрестился левой рукой, опрокинул в себя…
– Это что такое было, пан Вацлав? – Ошалело тряхнул головой Анджей через несколько минут.
– Что, хороша отрава? – Ухмыльнулся каштелян.
– Да уж… – голова была чиста и свежа, разве что где—то далеко гуляли колокольные отголоски выпитого, с каждым мигом становясь все тише и тише.
– Кордонный сбор за нумером девять! – Вацлав довольно выпятил грудь и подкрутил усы. Гордости в голосе каштеляна было – в Лабу перелей, из берегов выхлестнет, – вот этими вот руками собранный и сочиненный!
– И слово над ним говорено? – усмехнулся прапорщик. – Или сугубо местное колдунство, без слов, но с песнями?
– Никакой магии! – с видом злодея—заговорщика произнес Вацлав и подмигнул Подолянскому. – Совсем никакой, но я, если между нами, всем говорю, что секрет у орочьего шамана горящей головешкой выпытал.
– Могила! – совсем как в детстве перекрестил рот Анджей.
– От и добре!
– Пан Вацлав, – нахмурился прапорщик, – раз у нас с вами общая тайна вдруг завелась, то прошу звать меня на «ты» и «Анджеем». Без «пана» и «господина». Мы, все-таки, на некоторые шляхетские привелегии право имеем.
Каштелян шевельнул усами – улыбнулся, что ли?
– Вне строя – запросто, Анджею. Но как кто другой рядом, то сугубо как устав велит. Сами понимаете, субординация, выслуга лет.
– Добро, – кивнул Подолянский. – Устав – книга святая, грех нарушать.
– Вот и договорились. А теперь, – улыбка сошла с лица Вацлава, кастелян осунулся и посерьезнел, – вставайте, господин прапорщик, да примеряйте форму. Маловата она чутка, и погоны еще причеплять надо, но тут уж не обессудьте. Кто ж виноват, что вы своего герба живое олицетворение. Это нижние чины у нас медведяки, а офицеры все больше субтильные. И поторопитесь, Царицей Небесной прошу. Без вас начинать не положено, а господа офицеры, да у накрытого стола, да рядом с бутылками откупоренными…