Корабль Тесея
Шрифт:
Я не знал, что тут ответить Алистеру, припоминая и Трафальгарскую площадь, и Елисейские Поля, и район Ипподрома в Стамбуле. Точнее, у меня было предположение, что это все после Наполеоновских войн и взятия Александрии, когда по Европе прокатилась мода на все египетское, но я промолчал. Мне нравилось его адское гонево.
– Все это копии с одного древнего поселения. С идеального поселения, – продолжал Алистер, – это некий прообраз города. Питер – это прообраз идеального города. Идеального, как и Нью-Йорк, с его перпендикулярной планировкой.
–
– Типа, но не совсем. Если бы ты что-то смыслил в геометрии, братишка, я бы тебе попытался объяснить, как это возможно. Но пока поверь мне на слово, нет никакого города Питера. Вообще нет. А есть слепок с макета идеального города.
– А макет идеального города хранится в Атлантиде? – вставил я свои гуманитарные пять копеек, припоминая что-то из истории и географии. – Так я, типа, и пытался это сказать о Екатерине.
– В небесной Атлантиде, – поднял палец кверху Алистер и тут же добавил: – Египтяне, а за ними греки хотели быть бессмертными, и они ими стали, они живут с нами, пока живут воздвигнутые ими обелиски и монументы… А теперь поспорь со мной.
Я не хотел спорить. Мне вообще не хотелось спорить. После ухода Мелиссы все споры потеряли смысл. И вообще всяческий смысл был утерян. Мне больше хотелось слушать и впитывать. Особенно мне приятно было слушать про все, что связано с Египтом, и истории про обелиски солнечного города меня завораживали.
Алистер продолжал рассказывать, что Питер – это вовсе не Питер, что он существовал задолго до Петра Первого. И даже показал в подтверждение надпись на фронтоне какого-то дома, которую я, по его мнению, должен был прочитать и понять или узнать.
Как выяснилось из разговора, Алистер был полиглотом. Он выучил кучу языков, половина из которых были языками мертвыми. То есть языками сгинувших цивилизаций. В том числе он знал древнеегипетский, древнегреческий и язык майя.
– В этом нет ничего сложного. Это всего лишь математика. Чем больше языков учишь, тем легче даются другие, – уверял Алистер, и я заметил, что улыбается он вполне сносными и светлыми для его возраста зубами, а значит, он еще относительно молод и открыт душой.
– У всех языков есть нечто общее. Некий код или праязык. За ним стоит нечто вроде нот или цифр. Достаточно понять это на надрациональном уровне. Если ты овладеваешь этим кодом, то окажешься способен понимать новый язык, пятьдесят тысяч слов за несколько дней.
Пока мы шли, Алистер рассказывал о различиях в языках, точнее, об их отсутствии в конечном итоге.
Я же впервые обратил внимание на благородный вид его лица. Правильные черты, седые волосы и пижонская седая бородка. Такое лицо подошло бы аристократу, какому-нибудь графу, на худой конец, профессору, но никак не бомжу.
– Пойдем, я тебе кое-что покажу, – кивнул мне Алистер. И мы чуть прошли вдоль прямой линии Невского, чтобы резко свернуть налево в закоулки. Неподалеку от Невского полно кинотеатров с широкими экранами.
Здесь тебе и
– Смотри, – подтолкнул он меня к одной афише.
– Что смотреть? – не понял я.
– Это она, – указал он мне на порноактрису Сашу Грей, – правда, красивая?
– И что?
– Моя любимая, моя бывшая жена.
Тут я впервые всерьез заподозрил, что Алистер немного ку-ку. Слегка чокнутый либо бессовестно заливает. Где он, а где порноактриса Саша Грей. Она на небесах, в золотом раю, а он на помойке, точнее, в трухлявом Питере.
Но все было не так просто. Я уже догадался, что Алистер был платонистом, или агностиком, то есть верил в некий небесный прообраз-идеал всего сущего. А его небесным идеалом женщины была Саша Грей. Да, тот хищный, слегка стервозный типаж, за которого я бы и гроша ломаного не дал. Но Алистер ему тем не менее поклонялся, не пропуская ни единого фильма.
А что касается его жены, то она была того же кошачьего типажа, как и Саша Грей. Прежде чем выкинуть его на улицу, она переписала на себя и своих детей его четырехкомнатную профессорскую квартиру в центре города. Затем завела себе любовника. А может быть, последовательность действий была другой.
Не знаю, насколько было точным сходство между Сашей Грей и его женой Тамарой. Может быть, они были один в один, как Марина Басманова и Мария Соццани, как продавщица картошки в овощном отделе «Дикси» и Элизабет Тейлор. Не знаю. Да и какая разница, если обе были просто символами, знаками.
– Ты его простил? – спросил я, выслушав историю Алистера. – Своего соперника. Не хотел подкараулить где-нибудь в темном переулке и треснуть камнем по голове? Или зарезать к чертям обоих?
– А он здесь при чем? Он всего лишь вода, субстанция, которая потекла в открывшуюся низину.
Я хмыкнул, подумав, что под «низиной» он имел в виду жену.
– Простоя математическая формула. Всегда найдется тот, кто захочет занять твое место, даже если ты мертвец на кладбище.
– О да, – согласился я, мне ли было не знать. Даже меня, плавающего у самого социального дна, хотели изжить бомжи-попрошайки.
– А все потому, что природа не терпит пустоты и нет в мире ничего постоянного.
– И ты на нее не злишься? – выдержал я для порядка паузу, подбирая слово. – Ты ее простил за непостоянство?
– А что с нее взять? – ухмыльнулся Алистер. – Женщины есть женщины. Всегда и во все времена все женщины одинаковы, что бы они тебе ни говорили и ни пытались внушить.
– Не совсем так, – попытался я возразить. – Не все способны изменить. Некоторым чистоплотность не позволяет.
– Чистоплотность здесь ни при чем! – парировал Алистер. – Если женщина была проституткой, а потом вышла замуж и ни разу не изменила мужу, то она чистая.