Корабль Тесея
Шрифт:
– Возможно… – кивнул я, вспоминая, как встретил Мелиссу в баре «Трибунал» и как принял ее то ли за проститутку, то ли за чужую невесту.
– А если девушка вышла замуж и изменила? Изменила, чтобы просто попробовать? Потому что была всего с одним мужчиной и ее разбирало любопытство? Нет, не похоть, не зависть, а чистый интерес, любопытство? Она чистая?
– Вряд ли.
– А если она идет на панель, чтобы прокормить детей, семью, как Соня Мармеладова?
Я промолчал, понимая, что Алистер – мастер задавать каверзные вопросы. Возможно, он этому учился у самого Сократа.
– А если ей не приносит
Я пожал плечами, запутавшись в его софистике.
– Моя жена изменила мне всего раз. Но так получилось, что она встретила человека. – Алистер произнес слово «человек» с некоторым придыханием и восторгом.
– А ты не человек?
– Я – не-е-ет, – он яростно замотал головой.
Я хотел было спросить, кто же он, но меня тогда гораздо больше интересовал другой вопрос.
– Алистер, – посмотрел я на него внимательно, – а ты хотел бы знать сейчас все о своей жене? Спросить у нее, что она обо всем этом думает и как к тебе относится?
– Зачем? – удивился Алистер. – Я всегда ориентируюсь на свою матушку. Не копайся, а то докопаешься. Вот Достоевский копал-копал и докопался. С Аполлинарией Сусловой он увидел такие бездны в женщине и в себе, что ужаснулся и чуть не свихнулся.
– Черт, – выругался я, – а я как раз сейчас хочу докопаться до всего, до самой сути.
– Вот это интересная тема, – остановился Алистер и, повернувшись, заглянул мне в глаза, – хочешь ли ты все знать и готов ли ты простить, если узнаешь?
– Узнаю что?
– Узнаешь, например, что до тебя у нее была тысяча сексуальных связей.
Я промолчал, серьезно задумавшись. Простил бы я Мелиссу, узнав, что она работала проституткой в баре «Трибунал»? Или танцовщицей гоу-гоу?
Пока я встречался с Мелиссой, мы вообще не касались этой темы. Я предпочитал не знать, забыть, убежать, убеждая себя, что это была не Мелисса, а просто похожая на нее девушка, которую я спьяну перепутал.
Я предпочитал не выпытывать, не копаться в ее прошлом, принимая только то, что она сама рассказывала. И Мелисса пользовалась моей деликатностью. Я чувствовал, как она порой, во время, казалось бы, легкой болтовни осекается или задумывается, берет паузу, словно подбирая нужную формулировку.
Но разве не все мы так делаем, разве не стремимся преподнести себя в лучшем свете? Разве не для этого надеваем лучшие наряды и ходим на выставки и в театры?
– Знаешь, к какому открытию я пришел, братишка? Я пришел к выводу, что все семьи одинаковы: и счастливые, и несчастные. Что это, по сути, история о рае, об Адаме и Еве. Смотря как развивается ситуация. Сначала парень находит девушку, ну, или наоборот. Они женятся. Начинают копить имущество, фотографировать друг друга, строить общий дом. Этот дом и есть их Эдем. А потом приходит змей-разрушитель. И все, на этом все. С самого начала и до конца. Альбом выбрасывается на улицу. Знаешь, сколько я таких семейных альбомов находил в мусорках и на свалках? Сколько старых книг и детских вещей! Выходишь на помойку поутру, а там чья-то выброшенная жизнь. Иногда сидишь смотришь чужие фотографии, разбираешь детские
Алистер разошелся так, что его уже было не остановить. Слушая его, я понимал, что у меня едет крыша. Что я впадаю в депрессию. Еще немного, и я тоже окажусь на улице. Если город, по которому я хожу, всего лишь прагород, если все женщины суть одно и то же, а все семьи живут по одному сценарию или плану-замыслу, то какой смысл суетиться и биться?
– Здесь! – ткнул он вдруг пальцем в небо, остановившись.
Я запрокинул голову, не сразу сообразив, что на самом деле он указывал на окна дома, под которым мы вдруг очутились.
– Здесь я раньше жил со своей женой.
Мы стояли, задрав головы, и долго смотрели на четыре горящих окна. И в этот самый момент на Малой Морской, когда часы на башне здания Думы отсчитывали переливом очередной прожитый час жизни, я вдруг жутко позавидовал Алистеру. У него есть эта возможность, это счастье, эта надежда стоять вот так и смотреть на окна своей любимой, на горящий огонек, на маяк-фонарь, разложенный на четыре плоскости стекол. А передо мной лишь беспросветная стена пустоты и черноты.
– Там, – пояснял он, – детская. А там – кухня. Жена наверняка сейчас что-нибудь стряпает для детей. Потом они перенесут все в гостиную на подносах. Накроют скатертью стол. Сядут все вчетвером. Потом посмотрят телевизор, а перед сном почитают книжки. Так всегда было по субботам. Хорошо, тепло, красота.
– Почему вчетвером?
– Она, Маша с Мишей и ее новый муж. Мужа зовут Александр. Все дело, видимо, в этом. Я всегда хотел, чтобы меня звали Александр, как Македонского. Завоеватель, сын египетских богов и все такое. И жить я хотел бы где-нибудь в Александрии, в столице династии Птолемеев. И тогда у нас с Тамарой все сложилось бы по-другому. Возможно, мы до сих пор жили бы под одной крышей.
– Так ты поэтому называешь себя Алистером? Чтобы быть ближе к Александру?
– Типа того, – ухмыльнулся Алистер и снова уставился на горящие окна.
И тогда я понял, какой силой обладал этот братишка. Он обладал силой любить, даже если его откровенно предали, силой прощать, силой настоящего мужчины.
В принципе, эту историю можно было бы закончить на этом моменте. Потому что все остальное было бессмысленно. И потому что на меня накатила огромная депрессия. Но мы скорее по инерции наматывали уже третий круг по городу, любуясь одними и теми же зданиями и людьми, сделанными будто по лекалу…
– Тебе хорошо, – заметили, – ты платонист, поэтому веришь в некий идеал, в идею. А с верой легче жить.
– Я скорее как человек науки аристотелевец. Но сути это не меняет. Любой предмет, вещь состоит из идеи и материи. Материя – это то, что отличает нас друг от друга и отодвигает от идеи. Но к идее мы стремимся вернуться.
– К идее самих себя?
– В том числе. Жизнь всех вещей мира, жизнь всего сущего направлена от материи к эйдосу, к его сущности или идее. Поэтому-то мы так мечемся, бегаем, как пони, кругами, растем, как дерево, устремив ветки к небу, и все ради движения к самому себе или своей сущности.