Корабль невольников

Джеттер Кевин Уэйн

– ситх не шевельнул и пальцем, а проштрафившийся подчиненный падал к его ногам, царапая ногтями горло. Раздразнить Вейдера, подвести его, пойти против его воли - все это означало неприятную, но быструю смерть от асфиксии.

В глазах Ксизора плавали черные точки, первый признак кислородного голодания. Воображаемый кулак теперь казался вполне реальным, он запрокидывал фаллиену голову, заставлял подниматься на цыпочки. Участившийся сначала пульс теперь едва полз, а потом и вовсе исчез.

Обычно Император вмешивался гораздо раньше, приказывал своему ручному монстру:

«к ноге!». Возможно, на этот раз он позволит Вейдеру довести начатое до финала?

В голове билась одинокая мысль. Меня вызвали не на аудиенцию, а на казнь… мою собственную казнь…

Принц так разозлился, что ноток адреналина разорвал кровавую пелену. Гнев и отчаянная жажда жить порой творят чудеса.

– Терпение… - просипел фаллиен; от усилия закружилась голова, тронный зал расплылся перед глазами.
– Терпение… есть благодетель… наградой которому…

Он был близок к обмороку, но знал, что погибнет, если потеряет сознание.

– … Империя…

– Неплохо сказано, Ксизор, - в голосе Палпатина зазвучало веселье.
– Вот почему остальные слуги так меня тяготят… Мальчик мой, ты развлекаешься, а я очень устал, отпусти же нашего гостя.

Веревка, стягивающая горло, воображаемая или нет, вдруг ослабла. Ксизор с трудом удержался, чтобы не упасть на колени; невидимая рука, которая поддерживала его, исчезла. Фаллиен выпрямился, вспотев от усилия, с наслаждением вдохнул переработанный, отфильтрованный воздух с запахом разложения.

Кипящая ненависть привычно укрылась за непроницаемой маской. И было уже неважно: то ли Вей-дер с Императором умело воздействовали на психику, то ли Великая сила - не миф… достаточно и того, что с Ксизором играют. Быть униженным Вейдером, на чьих черных перчатках кровь семьи принца Ксизора, его родителей, дядьев и любимых сестер, как и сотен тысяч других фаллиенов… кто бы вынес? Стерильный воздух тронного зала разъедал легкие, как кислота

– Как пожелаете, учитель, - пророкотал ситх, безмятежно скрещивая руки на широкой груди.
– Хотя я оказал бы Империи неоценимую услугу, если бы навсегда удалил его высочество из числа ваших придворных.

– Вечно ты торопишься с выводами, мой мальчик, - Император пошевелил искривленными артритом, но когда-то красивыми пальцами.
– Но предоставь право голоса своему старому наставнику. Только мне решать, когда это случится. А до тех пор я желаю, чтобы среди моих слуг прекратилась грызня. Вы ссоритесь друг с другом, как малые дети, вместо того чтобы объединить свои силы против Альянса.

Морщинистое худое лицо помрачнело.

– Или мне самому позаботиться об этом?

– Что ж, если вы запрещаете мне сражаться за вас, повелитель… - Ксизор распростер руки.
– Каждый атом моего тела к вашим услугам.

– Приятно, наверное, верить таким словам, - усмехнулся Император, быстрым коротким жестом предупредив черный голографический призрак, прежде чем ситх успел отпустить язвительный комментарий.
– Но я не глупец. Даже Великая сила не сделает амбициозного обманщика верным и преданным слугой. Это чудо ей не по силам, если можно так выразиться.

Палпатин вдруг хихикнул:

– А

я и без ее помощи читаю вашу душу и мысли, Ксизор. Вы не настолько избавились от эгоизма, как пытаетесь меня уверить. Желаете Империи славы и процветания… значит, это желание удовлетворяет вашу жажду власти. Амбиции связывают вас с Империей, потому что лучшего способа насытить собственный аппетит у вас нет.

Ксизор осмелился посмотреть Палпатину в глаза.

– Не смею отрицать, мой повелитель. Но разве верный слуга не достоин награды, если удовлетворяет потребности господина?

За время короткой речи Император развернул кресло и теперь разглядывал крыши города и заполненное ранними звездами небо над ними. Он не скоро вспомнил, что не один в тронном зале. Руки его лежали на подлокотниках кресла, точно мертвые.

– О да, принц, вы получите свою награду, не бойтесь. Когда мятеж будет подавлен и никто не станет противиться моей воле, все, кто служит мне верой и правдой, получат величайшую в мире награду. Возможность служить мне и Империи до тех пор, пока возраст и каждодневные хлопоты не сделают их бесполезными мне. Такова природа моей благодарности тем, кто ее заслужил.

Фаллиену оставалось лишь склонить голову.

– Большего я и не прошу, мой повелитель. И не желаю.

– Ваши желания не имеют значения, принц. Ничего не имеет значения, кроме моей воли.

Не поднимая взгляда, Ксизор покосился на черную рослую фигуру по другую сторону трона. Ему не надо было стоять рядом с Вейдером, чтобы почувствовать недовольство соперника. Он знает, подумал принц Ксизор. Он все знает, но не может пока доказать. Пока. Да какая разница, если сможет? Обвинения - пустой звук, если Император, пусть и притворно, желает доверять фаллиену. Слова «Черное солнце» уже несколько раз звучали в речах Повелителя тьмы, шпионы Ксизора уже доложили об этом. Как и о том, что в ответ Палпатин лишь отмахнулся.

Но знает ли сам Палпатин, что мне все известно? Если вдруг Император решил, будто шарада сбила Ксизора с толку, значит, Палпатин - величайший дурак во всей вселенной. «Черное солнце» тоже строило планы на будущее и имело свои намерения относительно Галактики и владычестве в ней. Оно будет прятаться в тенях Империи; куда дотянется Империя, туда дотянется и «Черное солнце». Палпатин дряхл и слаб, это видно невооруженным глазом; хваленая Сила, какова бы она ни была по природе, не обеспечит ему бессмертия. И вот тогда «Черное солнце» выйдет из мрака и заявит права на трон и сокровища, выхватив их из трясущихся старческих рук Императора.

Если я чему-то и научился у старика, так это тому, что амбиции бескрайни, точно вселенная.

И урок фаллиену пришелся по вкусу. Теперь он мог стерпеть еще больше обид и унижений от Вейдера и Палпатина, чтобы в один прекрасный день продемонстрировать вызубренный материал.

Терпение, контроль над эмоциями и жаждой мще-ния - мощнее, чем все боевые искусства. А овладеть ими сложнее, чем тёрас каси. И до полного совершенства пока еще далеко, потому что стоит лишь фаллиену взглянуть на невозмутимого Вейдера, как руки сами сжимаются в кулаки.