Конунг. Изгои
Шрифт:
— Да, — ответил я.
— Ты понимаешь, о чем я говорю?
— Говори прямо.
Конунгу стало неприятно при мысли, что я мог превратно понять его, он быстро и устало провел рукой по глазам. Потом сказал хрипло:
— Ты проводишь его из города, но с ним ничего не должно случиться, понимаешь…
— Понимаю, — сказал я.
— Халльвард Губитель Лосей пойдет с тобой. Пальцы он потерял, но ходить может и мужества ему не занимать. Ты выведешь их из города и вернешься обратно, дальше они пойдут одни. Передай Халльварду
— Хорошо.
— Халльвард отведет его в Сельбу, там Халльварда знают. Пусть найдет там человека, который отведет Унаса в Ямталанд, а сам вернется сюда. Пусть передают один другому мой наказ: С ним ничего не должно случиться.
— Я позабочусь, чтобы твой наказ передавался от человека к человеку.
— Тогда ступай с Богом.
Он посмотрел на меня, и в глазах у него блеснули слезы, он смахнул их рукой и произнес слова, которые я запомнил навсегда:
— Не знаю, Бог ли ведет нас…
Он подошел к Унасу и положил руку на его седую голову. Я вышел и ждал на крыльце рядом со стражем, но не говорил с ним. Вскоре вышел и Унас. На поясе у него висел кошелек. За Халльвардом Губителем Лосей уже послали, и он вскоре явился. Мы вместе пустились в путь.
Мне пришло в голову, что Унас может захотеть убежать от нас, поэтому я отступил в сторону и пропустил его вперед. Он тихо сказал:
— Я не убегу.
Дорога была грязная, в темноте мы не видели деревянных мостков, а факела у нас не было. Унас оступился и упал, я поднял его. От него сильно пахло вином. Он плелся, шатаясь, впереди меня, вид у него был жалкий.
Я вывел их из города, дождь усилился, над фьордом сверкали молнии. Наконец мы остановились, я отвел Халльварда в сторону, потом понял, что это глупо, и подозвал к нам Унаса.
— Слушайте оба, — сказал я. — Вот наказ конунга. Ты Халльвард должен позаботиться, чтобы Унас благополучно добрался до Сельбу и потом дальше, до Ямталанда. С ним ничего не должно случиться.
Мы прошли еще немного, потом я остановился и протянул Унасу руку. Он слегка пожал ее.
— Как думаешь, — спросил он, — Сверрир и в самом деле сын конунга?
— Он избранный, — ответил я. — Но кто избрал его?
— Поэтому мне нельзя здесь остаться. Это умно.
Он простился и пошел дальше. Халльвард пошел за ним.
Я смотрел им вслед.
По дороге назад я снова думал о моей доброй матушке, я мог думать только о ней. Страж перед конунговой усадьбой не узнал меня в темноте и спросил, отношусь ли я к людям конунга.
— А ты сомневаешься? — спросил я.
Он поднял факел и узнал меня. Тогда он впустил меня внутрь.
Но мне расхотелось идти в усадьбу, и я остался в городе до наступления утра.
Вот что я помню о молодых людях, ставших потом моими друзьями:
Я
Я не привык к тому, чтобы воинов беспокоила совесть, и попросил их рассказать, в чем дело. Оказывается в Нидаросе ходили слухи, будто Сверрир не может представить доказательства, что он сын конунга.
— Мы вовсе не собираемся спорить с тобой об этом, мы только хотели спросить, а ты, если можешь, ответь нам, — сказали они.
Со временем я лучше узнал всех троих, и я горжусь своим ответом, от которого мне не пришлось отказываться и потом. Все трое были высокие и красивые, умные и бесстрашные. Что-то от них передалось мне, их душевный жар, похожий на ветер, посланный Богом. Я пригласил их сесть. Они сели.
Я сказал:
— Конунг Сверрир вышел из темноты к свету, он защищает всех нас, и он сильный человек.
Они не возражали.
— Конунг Сверрир обладает внутренней силой, он остается человеком Бога даже тогда, когда ему приходится прибегать к оружию дьявола, чтобы иметь возможность следовать своим путем.
Они не возражали.
— Он избранный, — продолжал я. — Всемогущий избрал его, и мы, ничтожные, поклялись ему в верности.
Они не возражали.
— Но сын ли он конунга, я не знаю.
Они посмотрели на меня.
— Но пусть это останется между нами, я полагаюсь на вас. У конунга была добрая мать, я знал ее. Однако к фру Гуннхильд приходил не один мужчина, и только один из них был конунг.
— Значит, он сын конунга, — решил Коре из Фрёйланда. — В своем сердце он сын конунга, и в моем тоже.
— Да, он сын конунга, — сказали и другие, — ибо если он и не сын конунга, он все-таки его сын милостью Божьей.
— Конунг дал мне право сомневаться, — сказал я, — поэтому я верю, что он сын конунга.
Они хотели уйти, но я попросил их остаться. И искал, о чем поговорить с ними, какую-нибудь общую для всех тему, чтобы победить их скованность из-за того, что я был близок конунгу.
— Может, поговорим о служанках, которые не всегда одинаково охотно служат воинам? — предложил я.
Они оживились, и нас всех словно захлестнуло одной волной. Мы хорошо провели тот день.
После того они стали моими друзьями и оставались ими и в добрые и недобрые времена. Мы беседовали о вечном, но не знали ответов на свои вопросы. Иногда мы говорили и о женщинах — мы все одинаково плохо их знали и пытались скрыть это друг от друга. В такие минуты мы бывали особенно счастливы.