Контора Игрек
Шрифт:
Известняковый пейзаж под ослепительным солнцем словно отпечатан на папиросной бумаге и кажется менее реальным, чем картинки воспоминаний. Сколько раз она говорила Стиву что-нибудь невпопад или плоско острила, когда лучше бы промолчать? Стив не обижался, он никогда не обижался на слова, и все равно это было с ее стороны отвратительно. Она следила за собой, чтобы ничем не задеть Поля, Ивену и Лейлу, – и то хорошо, зато все остальные от нее натерпелись!
Зойг. Разве трудно было объяснить ему, как обстоит дело? Да она просто испугалась, что разговор затянется надолго; ей было не до него, хотелось поскорее окунуться в мажорную суету пересадочной станции, побродить по стеклянным улицам-коридорам Каманы.
Гирта
А когда умирала мама, она только всхлипывала и твердила: «Мамочка, ты мне нужна», но не нашла тех слов, которые могли бы маму спасти. Намного позже Тина узнала от одного тергаронского психолога, что «излечимый» и «неизлечимый» рак – понятия условные; одни и те же формы этой болезни поддаются лечению либо нет в зависимости от того, хочет ли сам пациент выжить.
Она такая же бесчувственная и равнодушная, как все эти серые ящерицы вокруг. Раздавленная ящерица, которая корчится от боли на плоской верхушке скалы… Она даже плакать не способна, а говорят, слезы облегчают душевную боль.
Лиргисо осторожными перебежками пробирался обратно. Почему он не телепортируется? Видимо, не может. Однако его не преследуют, и никакой стрельбы… Это отвлекло Тину от рефлексии. Она посмотрела на биосканер – Поль на том же месте, в безопасности, посторонних не наблюдается, – сползла со скалы и двинулась навстречу Живущему-в-Прохладе.
Здание базы казалось необитаемым. Должно быть, Лиргисо нанес урон противнику, но при этом получил сдачи. Помимо всего прочего, он энергетический вампир, а Маршал тоже умеет воздействовать на чужую психику, Ивена и Лейла рассказывали… Тину осенило: значит, Маршал! С девочками было то же самое, когда они столкнулись с ним в Солбурге. Как он достал ее на расстоянии в два с лишним километра? Судя по прежним данным, раньше он так не мог.
Лиргисо появился из-за скалы, на его бледном треугольном лице блестели дорожки слез.
– Тина, ты когда-нибудь сможешь меня простить?
– За что? – опешила Тина.
– За все…
Он упал на колени, обнял ее ногу и заплакал навзрыд.
– Пусти. Мы попали под психотронный удар.
– Бедные милые ботинки, я так перед ними виноват… Я должен извиниться перед ними за все оскорбительные слова…
– До тебя дошло, что я сказала? Это психотронная атака. Перед моим правым ботинком ты уже извинился, хватит.
– Да, да, теперь перед левым…
Он выпустил ее правую ногу и припал к левой, лобзая пыльную обувь. Тина оттолкнула его; удерживая за плечи, присела напротив; на ее ботинках расплылись мокрые пятна.
– Помнишь, что случилось с Ивеной и Лейлой на Рузе? С нами сейчас то же самое. Это работа Маршала.
Лиргисо задыхался от рыданий, но это не мешало ему говорить, он не мог остановиться. Когда он был ребенком, кхейгла-мать однажды чуть не растерзала его – жалко, что не успела, тогда для всех было бы лучше. Тина ведь не знает
– Я за тобой такого не замечала, – улучив момент, сказала Тина, чтобы хоть немножко его успокоить.
– У тебя невозможно ничего забрать! Я пытался, но это все равно что кидаться на запертую стальную дверь. Я всегда губил тех, в кого влюблялся, ты была единственным исключением, как я тебе за это благодарен… На Лярне многие из тех, к кому я был привязан, из-за меня умирали…
Новый пароксизм рыданий. В промежутках между приступами он что-то бормотал о кошмарных снах, в которых испытывал такую же боль, как сейчас наяву; это странное, без названия, чувство, которое его мучает, пришло оттуда, из долин сновидений, погруженных в сплошные темные туманы.
– Это странное чувство называется совесть. Помнишь, ты добивался, чтобы я тебе объяснила, что это такое? А теперь выслушай меня внимательно! Это психотронная атака, ответный удар Маршала, – Тина опять глянула на биосканер: ничего не изменилось. – Ты меня понял? Понял или нет?
– Понял… – жалостно всхлипнул Живущий-в-Прохладе.
– Черт, и это мой бывший любовник! Расскажи, что было около базы и почему ты не телепортировался?
– Не смог. Помнишь, после дуэли с Тлемлелхом я телепортировался в полуобморочном состоянии, истекая кровью, а сейчас я не ранен – и все равно без сил. Я привел в негодность оружие и машины, потом началась эта флассова жуть, и я пошел к вам, чтобы поговорить… Мне вслед не стреляли – наверное, я успел уничтожить все. Где Поль?
– Ждет нас за той скалой.
– Тина, как же чудовищно я с ним поступил… Нельзя было показывать ему Саймона Клисса, ему нельзя показывать такие вещи – это для него хуже собственной боли. Фласс, до чего это было гнусно…
Лиргисо уткнулся лицом в ладони – беспомощный жест, так ему не свойственный. А те, кто засел в далеком темном здании, по-прежнему не проявляли никакой видимой активности.
– Все еще можно изменить, даже в твоем случае.
– Я насмехался над ним, пренебрежительно отзывался о его умственных способностях, хотя прекрасно знал, что он отнюдь не глуп, – не слушая, продолжал Лиргисо. – Его суждения о произведениях искусства, людях, городах, о многих других вещах нередко доставляли мне истинное наслаждение – настолько они утонченны, несмотря на шероховатость его речи, но я никогда не показывал, что ценю их, вместо этого я всячески старался его принизить! А как я вел себя с Лейлой?.. Если бы здесь был Фласс, я бы ушел во Фласс…
– Прекрати! И послушай меня! – Тина встряхнула его за плечи. – Между прочим, мне тоже тошно и плохо, но я держу себя в руках.
– Но ведь ты никогда не делала таких ужасных вещей, как я, – он безнадежно усмехнулся.
– Я делала другие ужасные вещи. Послушай, мы сейчас можем сломаться, к радости Маршала, а можем выбраться отсюда и начать жить по-новому, не повторяя старых ошибок. И знаешь, если ты сломаешься только потому, что так захотелось Маршалу, я скажу, что раньше я была о тебе лучшего мнения, несмотря на все твои заскоки. У тебя осталась хоть капля самолюбия?