Конструктор сущностей
Шрифт:
Он уже представил себе, как войдет и кем назовется, когда короткий возглас снизу заставил его замереть. Мальчонка указал нужную квартиру и продолжил восхождение на восьмой этаж. Богун выжидал. Внизу происходила какая-то возня, какая-то трудная игра. Тихо вздохнул кто-то, -- он не обманулся, у него самого имелся пистолет с глушителем, -- затем раздалось еще несколько вздохов. Он вызвал лифт, думая о том, что жаль будет потерять, даже не познакомившись, симпатичного парня, питающего необыкновенную слабость к свежим газетам. А что ж наши-то? прошляпили идейно-политических господ?
Он
Кожаные господа оказались опытными бандюгами. Несостоявшийся приятель Богуна успел прихлопнуть только одного из них -- прихлопнутый лежал вниз лицом на входной площадке. Второй держал на мушке раскрывающуюся дверь лифта. Предводитель-крокодил маячил позади, у окна. Все-таки они купились, -- флегматично подумал Богун, нажимая на кнопку дистанционки. Дверь не успела раскрыться: она разлетелась в щепы, поток пламени хлынул из лифта наружу. Богуна обдало жаром. Толстяка развернуло и бросило ничком на подоконник, его кожаная куртка загорелась. Пластик в кабине лифта тоже горел, а предводитель продемонстрировал великолепную реакцию, сразу кинувшись к выходу.
В этот миг Богуна настигло пронзительное и ясное понимание того, что предстоящее -- уже произошло, что оно, вопреки ходу времени, уже состоялось и с тех пор содержится -- во всех многочисленных, необязательных и жестоких подробностях -- в его собственной памяти; все, что он видит, уже завершено, несмотря на незавершенность момента.
Озарение складывалось из припоминания будущего и узнавания настоящего. Внезапно сплелись в узор фрагменты мозаики; радостное предчувствие охватило его, мешая как следует прицелиться. Он исправит, он теперь знает все о себе, и все, что он знает, исправимо.
О чем он думает, что с ним, откуда это странное ощущение? Затмение прошло. Навалилось, опалило, умчалось. Взмахнуло крылом, замутив действительность, отшвырнуло, как вал прибоя -- и откатилось. Вокруг снова мокрый песок, застрявший в камнях ил… звон падающего стекла, бегство предводителя, дымный зеленый огонь под ногами. Выбор позиции, хлопок выстрела, пятна на грязной стене.
Глупая, злая иллюзия. Будь он ясновидящим -- разве пришлось бы ему стоять здесь и в который раз делать то, что предписано велением момента и железной логикой противоборства?
Больничная палата, холодные присоски мнемозонда, разочарование на обычно бесстрастных лицах гэбистов. Теперь он знает: беды его началось не в Глухомани, а раньше, задолго до того кошмара наяву, обрывки которого порхают в голове.
Иллюзия больше не отвлекала агента Надзора от насущных дел, и он, не задумываясь, повинуясь рефлексу, всадил пулю в затылок крокодилообразному. Аккуратно влепил, как по бегущему кабану. Затем, уже вполне осознавая свои действия, повернулся к толстяку, который корчился, пытаясь запихнуть обратно в глазницы лопнувшие в огне глаза, и выстрелил ему в висок.
– - Какой такой идиот додумался облицовывать лифт пластмассой?
– - спросил Богун у напарника.
Оставишь в живых хоть одного -- и все кончено, ты засвечен, операция на грани провала, дни твои сочтены. А так -- имеется все-таки шанс проскочить.
Не я выдумал правила игры, -- оправдывался он перед кем-то. Не я эту игру затеял, и не в моих силах остановить ее, -- доказывал он себе. Конечно, он не мог поступить по-другому. Нет сомнений, что его действия признают правильными. Сейчас главное -- упредить, успеть, первым добежать до цели.
Он дал несколько длинных звонков и забарабанил в дверь, зачем-то пытаясь снаружи заглянуть в глазок. Затем, нажав на ручку, обнаружил, что квартира не заперта. Такого Богун не ожидал. Он быстро вошел в прихожую; дверь, чмокнув, захлопнулась за ним. На удивление смышленая дверь у этих господ.
– - Есть кто дома?
– - Я!
– - девочка выглянула из кухни. Кажется, она ничуть не возражала против его вторжения. Постояла, разглядывая Богуна, смутилась вдруг, улыбнулась -- и спросила:
– - А как вы вошли?..
– - Молча!
– - сердито ответил Богун. Потрясающая беспечность. Детей своих азам безопасности обучить не могут.
– - Папу позови!
Она округлила глазенки и дернула плечом: ну и просьбы у тебя, дяденька! И ответила равнодушно, будто о чем-то незначительном сообщила:
– - Папу уж лет шесть как взяли. Он еще не вернулся.
– - А мама? Сестра?
– - Мама! К тебе!
– - крикнула она. Затем кивнула в сторону кухни, а сама скрылась за колеблющимся занавесом, отделявшим прихожую от жилой зоны.
Планировка новая, непримелькавшаяся. Коридор с двумя аппендиксами: один ведет на кухню, второй -- в спальню. Главная комната располагалась в центре квартиры, в ней находился кто-то, и этот кто-то премерзко кашлял, сипя и отплевываясь, -- прямо в окно отплевываясь, наверное. Несолидно у них, обойчики дешевенькие и от времени потускневшие, из интерьера лишь светильник да дурацкие цветочные горшки на стенах. Просторно как в амбулаторной приемной.
Богун прошествовал на кухню. Мама, очень похожая на Элли, как раз извлекла из духовки круглый румяный пирог. Богун едва не поперхнулся от густого яблочно-ванильного аромата и вдруг почувствовал голод. Натуральные яблоки в феврале, -- неплохо, наверное, живут, несмотря на отсутствие кормильца; впрочем, пирог, как и все остальное, мог оказаться иллюзией.
Ее брови взметнулись вверх, и неприязненное ожидание застыло на ее лице. Богун почувствовал досаду на себя. Как они все догадываются? Ведь ничего, абсолютно ничего особенного нет в его повадках и внешности. Ничего от шаблонного тупорылого дядьки из казенного дома. И, все-таки, догадываются с первого взгляда.