Конспект
Шрифт:
— А вот идет и наша диктатура пролетариата.
С тех пор Женю у нас дома так и называли: диктатура пролетариата. Копали мы дня два-три, не больше. Сережа привел двух угрюмых, бородатых мужиков, а нам с Женей сказал:
— Погуляйте. А то ведь скоро лето кончится.
Женя открыл, было, рот, но внимательно посмотрев на замкнутое лицо Сережи, тихо сказал мне:
— Нашла коса на камень. Ну, что ж... Эх, гулять, так гулять! Махнем на Донец, в Коробовы хутора, с ночевкой. Завеемся, как говорит Елизавета Петровна. Идем-ка к Оле, она свяжется с Аничкой, я зайду к Виталию... Кого бы нам еще прихватить?
Встретил на улице Федора Горелова. Он расспрашивал обо всех нас, спросил где я работаю и, услышав, что еще учусь, долго хохотал, с надрывом, даже шатался от
— Знаешь, — сказал Горик, — я равнодушен к тому, что обо мне думают, но почему-то боюсь мнения всяких официантов, парикмахеров и вот таких Федоров.
23.
Для меня учебный год на третьем курсе начался с вызова к декану. Нашего декана Семена Алексеевича Урюпина мы дружно не любили. Еще не старый, но с застывшим кисло-недовольным выражением, брюзга, скрипучим голосом нудно отчитывающий нас, и важный: никто не слышал от него шутки и не видел, чтобы он улыбнулся шутке других. От его вызова ничего хорошего ждать не приходилось. Декан, не пригласив меня, по своему обычаю, сесть, сказал, что ознакомился с моей статьей об университете и, если я не возражаю, поместит ее в сборник. В институте тогда висело объявление с просьбой к профессорско-преподавательскому составу и студентам подавать работы в готовящийся сборник. Я, конечно, не возражал, но подумал: очевидно, моя статья — на безрыбье рак.
Вскоре меня остановил преподаватель истории архитектуры, сказал, что ему понравилась моя статья об университете, все в ней правильно, статья представляет интерес еще и потому, что в литературе ему ничего не приходилось встречать о харьковском университете, и он рад, что его лекции не пропали даром. Слушать было приятно, и я подумал: ну, мне повезло.
Потом меня остановил в коридоре один из наших профессоров — архитектор Белорученко, пропагандист кирпича, как основного и, по его мнению, — самого лучшего стенового материала, и мастер-виртуоз узорной кладки. Это был старик с маленькими глазами и большой белой бородой, которую он, запрокинув голову, расчесывал с изнанки, а если был мороз, то при этом бормотал: «Зайцы мерзнут, зайцы мерзнут»... Всем студенткам, независимо от их успехов, он твердил, что архитектура — не женское дело, и напрасно они здесь тратят время. Нельзя было понять — на самом деле он так думает или шутит. Он читал небольшой курс кирпичной кладки и был одним из руководителей наших курсовых проектов, руководил добросовестно и одинаково как студентами, так и студентками. Белорученко тоже начал было хвалить мою статью, но тут к нему подошел патриарх харьковских архитекторов академик Бекетов.
Бекетов был уже глубоким стариком, но без бороды и усов, с прикрывающей лысину черной шапочкой, которую до революции носили академики. Он был автором лучших зданий, построенных в Харькове до революции, начиная с последней четверти прошлого столетия. У нас он на старших курсах консультировал дипломные и курсовые проекты, а иногда, но редко, и сам руководил их разработкой. Он при окончании проектов позволял себе чуть пройтись по ним кистью, и проекты после этого выглядели интересней. У старика дрожали руки, но когда он брал кисть, дрожь прекращалась. Недалеко от института на Пушкинской улице, на месте снесенной Каплуновской церкви, построили жилой дом с большим магазином «Гастроном» на первом этаже. Многие видели как Бекетов, проходя мимо этого дома, в любую пору года и в любую погоду на несколько секунд обнажал голову. Говорили, что в снесенной церкви он венчался. Говорили, что Бекетову нравился Госпром, но об авторе гостиницы «Интернационал», построенной на той же площади, известном харьковском архитекторе, он отозвался так: «Мальчишка! З...ал такую площадь!»
Белорученко и Бекетов поздоровались, и вдруг Белорученко сказал:
— Разрешите вам представить этого студента. Это он написал о нашем университете.
— Очень приятно, — сказал Бекетов, подавая мне руку. — Ансамбль университетских зданий — лучшее, что построено в нашем городе в первую половину прошлого столетия. Это хорошо, что вы о нем написали и верно его оценили.
—
— Это как сказать. Лучше скажем так: пока не поздно. Ваша фамилия Горелов?
— Горелов.
— А зовут?
— Петр.
— А по отчеству?
— Григорьевич.
— Я знал одного Горелова. Его звали Петр Трифонович. Вы ему кем-нибудь доводитесь?
— Так звали моего деда.
— А, очень рад. Ваш дед был деловой человек и умница. Какова его судьба?
— Умер в двадцать четвертом году.
— Царство ему небесное, — сказал Бекетов, и его правая рука чуть дернулась вверх, как будто он хотел перекреститься. — Умер своей смертью?
— Да. Дома, у детей.
— Ну, слава Богу. Прозвенел звонок. «А, пропущу лекцию!» — подумал я и остался со стариками в коридоре.
— Алексей Николаевич, — обратился я к Бекетову. — Вы хорошо знали моего деда?
— Гм... — Бекетов посмотрел на Белорученко. — Ну, Яков Григорьевич — человек глубоко порядочный. Я для вашего деда должен был строить большой жилой дом с магазинами и со всеми возможными в то время удобствами.
— А интересно — где?
— Мы вместе ездили на его красном автомобиле осматривать возможные участки в центре и на главных улицах, обсуждали и оценивали разные варианты. Вообще, я проектировал на уже приобретенных участках, но Петр Трифонович заинтересовал меня участием в выборе, чтобы, как он говорил, в чем-нибудь не прошибить. Он привлекал для консультаций и инженеров городского хозяйства. Очень толковый человек, с ним было приятно иметь дело. Помешала революция... Раза два после наших поездок мы обсуждали эти дела у него дома, и он оставлял меня обедать. Позвольте... А его жена... Ульяна... Ульяна...
— Гавриловна.
— Да... да... Ульяна Гавриловна. Она жива?
— Умерла в тридцать третьем году.
— Совсем недавно, — сказал Бекетов, хотя прошло пять лет. Теперь я знаю, что в старости пять лет — это, действительно, совсем недавно, и что скорость течения времени разная в разном возрасте: она прямо пропорциональна возрасту и обратно пропорциональна измеряемому отрезку времени.
— Царство ей небесное и вечный покой, — продолжал Бекетов, и снова рука его дернулась. — Славная она была, отзывчивая и много страдавшая — это по глазам было видно.
— Алексей Николаевич, — не удержался я, — а Кропилина вы знали?
— Отца Николая?
— Отца Николая.
— Да кто ж его не знал! Прошлой зимой я вышел на Пушкинскую, чтобы хоть несколько шагов проводить его в последний путь.
— А я, — сказал Белорученко, — хотел проводить его до могилы, но до кладбища дойти не смог. Я перестраивал дом, в котором он жил на Основе. Это был один из первых моих заказов. Устраивал в доме театр, библиотеку с читальным залом и классы воскресной школы. И прорезал окошечко из театрального зала в соседнюю комнату, чтобы отец Николай мог смотреть представления. Священникам, — Белорученко обратился ко мне, — не разрешается посещать зрелища.
— Я знаю, — сказал я.
— Теперь там райисполком, — сказал Белорученко.
— Хоть не снесли, — сказал Бекетов. — А церковь снесли. Старики помолчали, повздыхали.
— А почему вы заговорили об отце Николае? — спросил Белорученко.
— Так это мой другой дед. Оба они посмотрели по сторонам.
— А здесь знают о ваших дедах? — тихо спросил Бекетов.
— Знают, — ответил Белорученко. — Его уже раз исключали за происхождение.
А! Ну, дай вам Бог благополучно окончить институт. Я думал: несколько страниц, написанных одним махом, и такой резонанс. Почему? Неужели никто более сведущий не удосужился сделать это раньше? И неужели это имеет такое значение? Но Бекетов прав: здания университета заслуживают бережного к ним отношения. Значит, моя, как они говорят, статья ценна тем, что привлекает внимание к университетскому комплексу. Ну и ладно, это тоже неплохо. Но что значит — пока не поздно? Я тогда не знал, что время от времени поднимались разговоры о реконструкции и надстройке зданий университета, и это волнует старых архитекторов и не только их.