Конспект
Шрифт:
Раза два-три старостой назначались другие. Декан Урюпин и староста Бугровский — две зануды, и я не знаю, чем Бугровский мог не угодить Урюпину — мы этим не интересовались. Но каждый раз после другого старостой вновь оказывался Бугровский. На третьем курсе во втором семестре старостой был я. Почему назначили меня — не знаю, да и у кого спросишь? Теперь думаю — не имела ли значения моя несостоявшаяся статья об университете — других причин не видно. По утрам Сережа меня будил. Иногда бывало, что я не мог сразу побороть сон, — тогда Сережа вставлял мне в зубы папиросу и чиркал спичкой. Я садился, Сережа тушил спичку и говорил: «Курить натощак особенно вредно — вставай завтракать». Теперь Сережа, когда меня будил, говорил: «Вставай, староста! Старостам опаздывать нельзя, они
Во время моего первого пребывания в институте обязательное посещение всех занятий не казалось обременительным и не вызывало во мне протеста. Теперь эту принудиловку я считал ненужной и даже вредной: когда лекции читают из рук вон скверно и есть хороший учебник, время таких лекций можно использовать куда полезней. Да и мало ли в жизни случаев, когда приходится пропустить занятия, — потом наверстаешь, никуда не денешься! Но при чтении лекций по многим дисциплинам уже чувствовалась тенденция их усвоение свести к заучиванию материала, даваемого на лекциях, без требований к самостоятельной работе, уже реже отчисляли за неуспеваемость и больше тянули отстающих, даже безнадежных. Я понимал, что при такой постановке обучения обязательное посещение всех занятий не отменят, но все равно, будучи старостой, старался не преследовать за пропуски. Договорился с соучениками, чтобы они присутствовали на лекциях и семинарах, на которых преподаватели, — были и такие, но мало, — устраивают переклички, а на остальных лекциях и семинарах отмечал отсутствующими только больных. Уговорил вечно опаздывающих, чтобы они не просились в аудиторию: это может вызвать раздражение и жалобы декану — им же будет хуже.
Дмитрий Константинович Мукомолов, старший брат Толи, одно время вел у нас какой-то семинар. В бытность мою старостой Толя сказал мне, что Дмитрий Константинович слышал, как Урюпин кому-то говорил, что, наконец, на третьем курсе удалось поднять дисциплину. Мы посмеялись, и я высказал надежду, что Толя не сообщил брату как на самом деле обстоят дела.
— Да, понимаешь, Петя, от неожиданности я жизнерадостно заржал, так что пришлось объяснить Дмитрию причину смеха. Но ты не беспокойся — он порядочный человек и не станет об этом распространяться.
Я понимал, что на своих поблажках могу попасться, будут неприятности, назначат нового старосту... Ну и что? Это меня не пугало.
Женя Курченко увлекся девушкой, она стала бывать в нашем обществе и произвела сильное впечатление: красива, стройна, с живым умом, свободно говорит по-французски и по-немецки, играет на рояле. Зовут ее Тоней. Она — потомственный интеллигент: прадед — сын священника, — был врачом, дед — ординарный профессор Харьковского университета, умерший вскоре после революции, отец — научный работник, и родители Тони умудрились воспитать ее в старинных традициях. Ее отца в 37-ом году арестовали, и он погиб. Тонин дед имел особняк в нагорной части города, после революции его семью уплотнили, оставив им две комнаты, после ареста отца их выселили, и они сняли комнату в так называемом частном секторе неподалеку от дома Курченко. Тоня жила с матерью, не имевшей специальности, никогда не работавшей и со здоровьем, сильно подорванным гибелью мужа. После школы Тоня не училась, не имела постоянной работы и зарабатывала переводами, которые ей устраивали знакомые отца. Через несколько месяцев Женя и Тоня поженятся, а пока Женя пропустил так много занятий, что скрыть это невозможно, и выход из положения один — достать справку о болезни. Наконец, Женя справку принес. Еще были частные врачи, принимавшие на дому, и для студентов выданные ими справки оправдывали пропуск занятий. Такая справка была и у Жени: на бланке с фамилией, инициалами и адресом (запомнилось — улица Свердлова), подписью, личной печатью и обычным текстом: студент Евгений Курченко не мог посещать занятия по состоянию здоровья с такого-то по такое-то время. Все чин-чинарем. Справку вместе с другими отнес в деканат. Вскоре меня вызвал Урюпин.
— Что вы мне дали? — дребезжащим голосом раздраженно спросил он, толкнув в мою сторону бумажку, лежавшую на столе. Это была Женина справка.
—
— Кем выдана?
— Врачом. Частным врачом.
— А чем болел этот ваш Курченко?
— Не знаю.
— Ну, так спросите у него. — Урюпин перегнулся через стол и сказал, глядя мне в глаза и явно предвкушая эффект:
— Этот врач, — он назвал фамилию, — известный в городе гинеколог. Я ахнул и не удержался от смеха. Урюпин вспылил:
— Я вас обоих с вашими шуточками сниму со стипендии. Идите с этой своей справкой от гинеколога!
Женя, когда я вернул ему справку, так же как и я, ахнул и захохотал.
— Ну и влип!
— Как же ты умудрился взять у него справку?
— Да не у него! У Тони знакомая — дочь врача, Тоня и достала у нее несколько бланков. А я знал какой он врач? Ах ты, черт! Неужели и Тоня не знала, какой он врач! А я еще радовался, что есть бланки про запас...
— Женя! Урюпин сказал, что снимет стипендию с нас обоих.
— Ну, с тебя — не за что: ты не обязан знать всех врачей. Это он так ляпнул, со злости. А с меня — может. Что же делать?
— Быстро доставай другую справку.
— Легко сказать. На другое утро Женя показал мне справку из студенческой поликлиники.
— Как же ты умудрился?
— Нужда заставит.
— А все-таки?
— Ловкость рук и никакого мошенства, как говорит твоя тетушка.
— В секрете держишь?
— Да какие от тебя секреты! В регистратуре есть такая хорошенькая. Не замечал?
— Заметил.
— Потрепался с ней немножко... Ну, и вот!
— Ну, давай справку — отнесу в деканат.
— Наверное, лучше мне самому отнести Урюпину — надо извиниться — стипендия все-таки! И надо еще придумать что говорить...
— Все в порядке, — сказал Женя, вернувшись от декана.
— Что же ты придумал в свое оправдание?
— Чушь какую-то. Но он не дал мне и рта раскрыть. Сказал, что жалеет, что вернул ту справку... И сразу: «Идите, идите! Не надо мне ваших объяснений».
— А говоришь — все в порядке.
— А стипендию он отнять не может: справка у меня серьезная — из поликлиники. А проверять он не станет — больно ленив.
3.
Большинство учивших нас архитекторов — опытные специалисты, известные своими работами, добросовестные педагоги, люди яркие и непохожие друг на друга. Общими у этого большинства были одаренность, эрудиция, порядочность и скромность, у многих — чувство юмора, а у некоторых — поражавшая нас деликатность. За время, проведенное с ними, когда они учили нас проектировать, мы к ним привязались, но в наших отношениях не было панибратства и фамильярности. Мы относились к ним с большим уважением, хотя и не без легкой, но не высказываемой иронии по поводу их человеческих слабостей, они к нам — доброжелательно и требовательно. Мы свободно говорили с ними на любые темы, кроме одной, запретной — о царящем в стране терроре. Но об этом мы не говорили и друг с другом.
В институте — стабильный коллектив архитекторов-руководителей, у нас на курсе они время от времени меняются. Программа курсового проекта — одна, а у каждого руководителя — свои приемы проектирования, свой вкус и своя манера руководства. Проекты руководимых комплектуются где-то и кем-то, без нашего участия, но у многих студентов — свои любимые руководители, к которым они стремятся попасть, и в большинстве случаев их желания осуществляются. А мне хочется поработать у разных руководителей.
На втором курсе я – в группе из пяти человек, которой руководит пожилой добродушный немец Бергвальд. Тема курсового проекта — коттедж, а в программе предусмотрен выбор варианта: одноэтажный, с мансардой и двухэтажный. Я выбрал с мансардой. Студенты начали работать в библиотеке: ищут подходящие решения. Программа составлена так, что готового проекта не подберешь, но подходящую идею найти можно. Я не иду в библиотеку — мне интересно все решить самому. На это уходит много времени, и я от других отстаю. Бергвальд говорит мне: