Конспект

Огурцов Павел Андреевич

— Бог с ними! Меня, отец Николай, беспокоит судьба Пети. Из того, что вы рассказали, следует, что шансов на то, что Ксения Николаевна согласится отдать нам Петю, почти нет: по ее нынешним взглядам наша семья еще похуже вашей. Но смириться с тем, что Петя останется в детском доме, невозможно. А что предпринять? Ума не приложу.

— Да, по ее нынешним взглядам ни в нашу, ни в вашу семью она сына отдать не захочет, но не надо отчаиваться: взгляды ее не отличаются устойчивостью, и фантазии — скоротечны. Стоит ей только наткнуться на препятствие или кто-нибудь из тех, кому она сегодня верит, ее обманет или обидит – и у нее уже другие взгляды, а фантазии развеялись. Поверьте мне — ведь

я ее знаю. И обстоятельства могут измениться. В детские дома берут, наверное, только сирот, я думаю, что Петя попал в детский дом незаконно, и в любой момент Ксении могут предложить сына забрать. А захочет ли ее муж, чтобы Петя жил в его семье? В Сулине его Петя очень невзлюбил, не таил этого и постоянно, хотя и по-детски, проявлял. Не знаю — появилась ли уже какая-нибудь возможность забрать мальчика из приюта, но я верю, что такая возможность появится, и такой шанс грех будет упустить. А для начала, мне кажется, вы ничем не рискуете, если встретитесь с Ксенией. Ее фамилия Аржанкова, а адрес узнаете в адресном бюро.

— Раз она в Харькове, ее я найду, на худой конец в том учреждении, которое ведает детскими домами, узнаю, где она работает. А в адресном бюро, между прочим, не оказалось сведений ни о вас, ни о Вере Николаевне.

— Какой хаос! Куда ни ступи — нигде нет порядка.

— Порядка нет, это верно, но это еще полбеды. Куда хуже произвол.

— А не кажется ли вам, что произвол идет на убыль?

— Разве в том, что перестали под видом обыска забирать все, что понравилось. В остальном перемен что-то незаметно.

— Да и забирать уже нечего — ни в церквях, ни в домах... Сергей Сергеевич, если увидитесь с Ксенией, сообщите, пожалуйста, о результатах.

— С Ксенией Николаевной встретиться постараюсь, — терять нечего, — и о результатах нашего разговора вам сообщу.

С моей мамой Сережа встретился у нее дома в присутствии Аржанкова и сразу почувствовал настороженно-неприязненное к себе отношение. Не затрагивая маминых взглядов, Сережа попросил ее разрешить взять меня из детского дома. Он сказал, что она создает новую семью, надо надеяться — будут дети, что возвращается Гриша, и было бы справедливым оставить ему сына, что об этом просят и старики Гореловы. Мама отказала, сказала, что в детском доме я временно — они оба работают, и присмотреть за мной некому, а изменятся условия, и она заберет меня в свою семью. Сколько людей живут в таких же условиях, но детей в детские дома не отдают! — подумал Сережа, но говорить об этом, конечно, не стал, а спросил: что она имеет в виду под изменившимися условиями? Мама вспылила, сказала, что они люди друг другу чужие, и она ни в чем не обязана отдавать им отчет, и они не имеют права предъявлять к ней какие-либо требования. Потом стала говорить о том, что я живу в очень хорошем детском доме, и меня там правильно воспитывают, что и раньше детей отдавали в закрытые учебные заведения, ничего плохого в этом нет, она сама училась и жила в епархиальном училище… Продолжать разговор не имело смысла.

— Аржанков в разговор не вмешивался? — спросил я.

— За все время не проронил ни слова. Там, как видно, командует твоя мама. Тогда командовала, — подумал я, — а теперь нет. Передав отцу Николаю вкратце разговор с моей мамой, Сережа сказал:

— Я навел справки. Вы, кажется, правы: по всей видимости, Петя находится в детском доме в нарушение установленного порядка, значит — незаконно. Наверное, по знакомству.

— По знакомству? Кто же это ей устроил? У меня сохранились хорошие отношения с некоторыми большевиками, которые теперь у власти, но Ксения ко мне не обращалась. Оно и понятно: все продумала и боялась, что я

помешаю отдать Петю в детский дом.

— Признаюсь вам, я колебался: использовать ли этот аргумент в разговоре с Ксенией Николаевной? Как в каждой инструкции, так и здесь, оговорены исключения. Одно из них такое: если один из родителей умер, а другой работает в детском доме, тогда ребенок в детский дом может быть принят. Ксения Николаевна взяла фамилию мужа, значит, ее брак зарегистрирован. Для регистрации этого брака она должна была предъявить документ о разводе с первым мужем, — зарегистрировать развод ничего не стоит, даже в отсутствие мужа, — либо о его смерти, либо о том, что он пропал без вести. Гриша, слава Богу, жив, но отсутствует давно, и она, если скрыла свою с ним переписку, имела возможность оформить документ о том, что он пропал без вести, а в таком случае считается, что у ребенка отца нет. Какой документ у Ксении Николаевны — я не знаю...

— И я не знаю, — сказал отец Николай.

— И я не воспользовался этим аргументом — не стал рисковать. И еще не хотелось прибегать к нему по моральным соображениям: похоже на шантаж.

— Вы правы, — сказал отец Николай. — Прибегать к нему не стоило.

— Не слишком ли вы оба в данном случае были щепетильны? — спросила Клава.

— Да ведь не хотелось прибегать к морали большевиков: все дозволено.

— Извините, я вас перебью, — сказал я. — Когда мама отвозила меня в детский дом, то по дороге сказала, что мой папа пропал без вести. Я не поверил, но молчал.

— Что ты говоришь! — воскликнул Сережа. — Значит, я правильно поступил, что не захотел воспользоваться этим аргументом! Но кто бы мог подумать, что она прибегнет к обману!

Прощаясь, отец Николай и Сережа обменялись адресами.

— Будем надеяться на приезд Григория Петровича, – сказал отец Николай. — Отцу, надеюсь, не смогут запретить забрать сына из детского дома.

— Если Ксения Николаевна будет возражать, могут и не отдать: у нас ко всему классовый подход, да и произвола хватает.

7.

Вернув свой дом и устроившись на работу в наркомпочтель, Сережа поехал в Ростов перевезти семью, так и не добившись возможности забрать меня из детского дома.

— Но я же у вас вырос, — сказал я.

— Так ведь скоро сказка сказывается... — ответил Сережа. — Незадолго до нашего переезда в Харьков отец Николай написал мне, что виделся с Ксенией Николаевной, но она не хотела и слушать, чтобы забрать тебя из детского дома. Ты пробыл в детском доме почти год. Но то, что не удалось ни мне, ни отцу Николаю, совершенно неожиданно удалось Ульяне Гавриловне.

— Бабусе?!

— Твоей бабусе, — подтвердила Лиза. — Мы жили уже здесь и ждали со дня на день Гришу. Бабуся, не сказав никому ни слова, сама отправилась к твоей маме, и один Бог знает, как ей удалось получить согласие, чтобы ты жил у нас. Она не хотела об этом говорить.

— Осталось неизвестным?

— Так и осталось. Бабуся сказала только, что твоя мама свое согласие оговорила двумя условиями: чтобы ты регулярно ее посещал, и чтобы мы не предъявляли никаких требований на имущество Гореловых, которое было у нее.

— Какое имущество?!

— В основном — ковры. Больше она ничего не рассказывала, а на наши расспросы отвечала: «Та годi вже вам! Петрусь житиме з нами, слава Богу. Що вам ще треба?» Я, грешным делом, одно время думала: уж не валялась ли она в ногах у твоей мамы?

— Ну, что ты! — возмутилась Клава. — Она же обладала чувством собственного достоинства.

— Да я и сама поняла, что этого не могло быть. Мама на колени становилась перед Богом и святыми, но не перед людьми — оно было бы большим грехом.