Конспект
Шрифт:
— Садись. Я сел, не раздеваясь, только снял шапку.
— Иди ко мне работать.
— Сергей Николаевич, я хочу на проектную работу.
— Вообще, конечно, лучше начинать с проектной, но в такое время тебе лучше сначала поработать у меня. Поработаешь у меня — получишь квартиру года через два, ну, максимум — через три. Не комнату, а квартиру. Тогда и пойдешь на проектную работу, хоть в Гипроград. А пойдешь сейчас на проектную работу — будешь ждать квартиру годами — десять, пятнадцать лет. Опытные, известные архитекторы сидят без квартир и неизвестно когда получат. Город разрушен, а квартиры нужны всем. Я знаю, что говорю. Ну, так как?
— Сейчас я вам ответить
— Зачем?
— Я еду по вызову наркомата коммунального хозяйства и должен туда явиться.
— Этот наркомат архитектурой и архитекторами больше не занимается и тебе там делать нечего.
— Я знаю. Оттуда меня, конечно, направят в управление по делам архитектуры.
— Да с управлением я сам договорюсь, можешь не сомневаться. И ехать тебе нет никакой надобности.
— Неудобно перед Табулевичем. Если бы не он, я бы все еще сидел на Урале.
— Тебя Табулевич вызвал? Откуда он тебя знает? Ну, что, опять сказать — я его племянник? Турусов, конечно, поверит.
— Мы познакомились в сорок втором году.
— Ну, хорошо. Сейчас я напишу записку Головко — это начальник управления по делам архитектуры. Он мне не откажет.
— Ну, как, договорились? — спросил Турусов, отдавая мне записку.
— Еще не знаю, решу в Киеве.
— Дело твое. Будешь выбирать — не забывай о квартире. И поскорей возвращайся — работы невпроворот. Извини, я спешу.
Вышли вместе. Я спросил о Бекетове.
— Умер. Здесь, в Харькове. Говорят, от голода.
— А Белореченко?
— Не знаю.
Собирался вернуться трамваем, но после встречи с Турусовым шел не спеша — надо было подумать. У Турусова работать не хочется, очень не хочется. Я помнил, как он руководил в институте студенческими работами. Его идея всегда самая лучшая и указания — категорические: только так! Инициатива и любые варианты допускались в пределах этих указаний. Турусов мне не симпатичен, он это чувствовал и никогда не включал меня в группу, которой руководил. Я никогда так не работал, и работать не стану. Неужели он надеется подчинить меня своей воле? Вряд ли. Он умен и должен понимать, что это ему не удастся. Нет других архитекторов, и приходится брать Горелова — вот в чем дело. А вернутся те его ученики, для которых он был кумиром, и Горелов может идти на все четыре стороны. Он даже поможет устроиться на проектную работу, куда захочу, хотя бы в тот же Гипроград. Квартира — вещь соблазнительная, для нормальной жизни — необходимая, но так ли всемогущ Турусов как он говорит? Предположим, со временем ему удастся выбить пару-другую квартир для своих сотрудников, но они, конечно, достанутся послушным исполнителям: он не производит впечатления человека, который твердо держит данное им слово. К Чепуренко я бы пошел, но Чепуренко никогда не пойдет на административную работу — это ясно. Да и что собой представляет эта работа? Переписка, совещания, заседания. Нет, уж куда лучше проектировать.
А в Гипроград мне путь закрыт: там эти. Я понимаю — они везде, и куда ни поступи — таких сотрудничков не избежать. Но в других местах они меня не знают, а сунься в Гипроград, и тот же работник архива, который когда-то меня вызвал, — он пожилой, значит, в армии не был и, наверное, продолжает работать в Гипрограде, а по совместительству — в НКВД, — и сообщит туда, что к ним поступил Горелов, тот самый. И никакой гарантии, что они снова за меня не примутся. Нет уж, сыт по горло! И, вообще, мне, наверное, лучше в Харькове не работать и не жить. Горько об этом думать, да что поделаешь? Грустно на этом свете, господа!
В этот вечер больше меня расспрашивали о нашей жизни в Нальчике и на Урале, и жизни Марийки в Рубцовске, о ее
— Выходит, в Киеве будешь заново получать назначение? — спросил Сережа.
— Выходит так.
— А где ты хотел бы устроиться?
— Это решится в Киеве. Думаю, что в нынешних условиях выбор будет большой, только попасть в Киев, Харьков, Одессу, Львов надежды почти нет.
— Почему? — спросили они дружно.
— В большие города все хотят. Я — начинающий, считайте — только институт окончил, таких много, а еще будут опытные архитекторы, демобилизовавшиеся и вернувшиеся из эвакуации.
— Конкуренция солидная, — заметила Клава.
— В большие города — да.
— А ты все-таки попытайся получить назначение в Харьков, — сказала Галя.
— Это было бы хорошо, — сказала Нина. — Ты старайся.
— Стараться я буду, — говорю я и думаю: не могу я им сказать, почему мне лучше не жить в Харькове.
— Если не удастся в Харьков, — говорит Сережа, — то хоть поближе к Харькову, чтобы чаще видеться.
— Это и мое желание, только в Донбасс не хочется.
— Хватит с тебя Донбасса! Пожил там – и хватит. Будто других городов нет. Лишь бы поближе к нам, — сказала Лиза.
— А когда ты Марийку ждешь? — спросила Галя.
— Думаю, — летом. Ребенок еще очень маленький чтобы раньше ехать.
4.
В воскресенье все заняты: кроме повседневной бесконечной работы — топка, покупки, стряпня, мытье посуды, уборка, еще накапливаются разные дела и откладываются до выходного. Сережа до завтрака сбегал, — это его выражение, — на базар. Клава и Галя отправились на толкучку в надежде купить что-то из вещей. Нина сходила в магазин и занялась постирушкой, я выгреб золу, принес дрова и уголь и наносил воду.
За завтраком Нина стала подниматься из-за стола, но Лиза ее остановила:
— Сиди, сиди. Принесут без тебя.
Встала и вышла Галя. За столом — непонятное оживление.
— А Петя ничего не знает! — сказала Галя, поставив на стол кофейник. — Надо ему рассказать.
— Расскажи, — сказала Нина.
— Я плохо рассказываю, — ответила Галя. — У меня получается неинтересно. Лучше пусть кто-нибудь другой расскажет.
Рассказал Сережа. Шли бои за Харьков. Завтракали под нескончаемую канонаду. Нина вышла за кофейником, и сразу донесся ее крик. Побежали к ней, успели понять, что она опрокинула на себя кофейник, и в эти же секунды в столовой раздался сильный грохот. Бросились в столовую — ничего не видно: мгла из белой пыли и на полу возле стола обломки кирпича, штукатурки, битая посуда, увидели, что все уцелели, только Нина обварила ногу. Оказали ей первую помощь, уложили на лизину кровать, вернулись в столовую и, сколько ни смотрели, не видели никаких повреждений: стены, потолок, окна — все цело. Наконец, Сережа оттянул в сторону, как маятник, висящее над столом между окнами зеркало. За ним в стене зияла круглая дыра с рваными краями.
Зеркало висело на своем месте. Оно большое — от потолка до стола, всегда чуть наклоненное вперед, толстое, на толстой доске и очень тяжелое — во время ремонта квартиры его снимали с костыля вдвоем, Сережа и отец, а когда несли, Лиза поддерживала его верх. Я удивился:
— Как же оно уцелело?
— Спроси что-нибудь полегче, — ответила Клава.
Сережа поднялся, нагнулся над столом и провел пальцем по нижней кромке зеркала.
— Здесь был мел, — сказал он, — а на потолке — полоска от удара. А задняя стенка сильно поцарапана. Почему оно не разбилось? Изделие прошлого столетия, сработано добротно. Досталось мне по наследству. Нынешнего производства разбилось бы вдребезги. Другого объяснения не нахожу.