Конспект
Шрифт:
— Знать бы сколько простоим, — говорит мне Мотя. — Если долго, можно было бы прогуляться по направлению к этой странной гряде. Что ж, так стоять? Давай спросим. — Подходим к мотору. — Причину нашли?
— А чего ее искать? — отвечает шофер, — дело известное.
— Тут дело долгое, — говорит Александр Павлович.
— Мы бы хотели прогуляться по направлению к этим горам. — Мотя машет рукой в сторону гряды.
— А там ничего интересного, — отвечает шофер. — Только змеи.
— Вы были там? — спрашиваю я.
— Не приходилось. Люди говорили.
Условились, что мы далеко не уйдем, и они, когда закончат починку, нам посигналят. К нам присоединился только Моня, а Толя
Толя растянулся на сене и курил.
— Сэры! А вы не хотите пройтись? — обратился Мотя к Аржанковым.
Что-то не хочется, — ответил старший. До чего же гладкая степь! Вот уж, действительно, — как скатерть. Безлюдно. И какая тишина, если ее нарушает только слабый ветерок!
— Сейчас из-за гряды выскочат какие-нибудь дикие всадники, — говорит Мотя, — возьмут нас в плен и продадут в рабство.
— Шутки шутками, – говорит Моня, — а пейзаж здесь тот же, что и был при каких-нибудь кочевниках вроде скифов или орд Чингисхана. Он и создает такое настроение.
— Ну, обернитесь! — говорю я. — Видите грузовую машину?
— Да, веселей, — отвечает Мотя. — Сразу видно, в какое время мы живем. Но вот вопрос: лучше ли оно, наше время?
— Да ты сам и ответил на свой вопрос, — говорю я: — сказал, что веселей.
— Так это от привычки к нашему времени, только и всего. Хотел еще сказать, что оно понятнее, но воздержусь... Может быть кому-то и понятнее.
Сколько шли — гряда не приближалась, а машина уже далеко, и человечки возле нее малюсенькие. Хотя сигнала еще не было, мы возвращаемся.
— Чего это твой отчим едет за наш счет? — спрашивает Мотя — Ты с ним говорил?
— Говорил с мамой... Да мне лучше самому за него заплатить, чем к нему обращаться по такому делу.
— Не говори глупостей! — сердито ответил Мотя. — Никто у тебя денег не возьмет.
— Знаешь, Петя, — говорит Моня, скажу тебе откровенно, только ты не обижайся. У тебя симпатичный отец — это сразу чувствуется. Правда, Мотя?
— Да, очень симпатичный.
— А вот мать и отчим... Какие-то они неприятные.
— Есть в них фальшь какая-то, — добавляет Мотя.
— А чего мне обижаться? Я и сам это знаю.
Как ни странно, эти высказывания об Аржанковых меня обрадовали: значит, мое восприятие Аржанковых не субъективно. И как верно Мотя подметил их фальшь! Впрочем, фальшь не только у них: все Кропилины чем-то фальшивы, да только ли Кропилины!
Наконец, тронулись. Едем вдоль реки Баксан, мимо маленькой гидроэлектростанции, потом в глубоком ущелье через поселок Тырныауз, над которым, — нас просвещают Мотины дамы, — добывают вольфрам и молибден. Горы все выше, ущелья все уже и глубже, далеко внизу шумит и пенится, не хуже лермонтовского Терека, Баксан, а может быть это уже и другая река. Дорога жмется к скалам, на крутых поворотах мы видим, как крутится над пропастью заднее колесо, у нас захватывает дух и замирает сердце. Медленно по шатким деревянным мостикам переезжаем с берега на берег. На этой дороге и накрыла нас быстрая ночь. Мы уже не сидим, а лежим. Смотрю в небо, вижу его черную кривую полосу с рваными краями, усеянную яркими звездами. К месту приехали среди ночи. Остановились вблизи ручья, а по его берегам — хрупкие полоски тонкого ледка.
16.
Когда костер сильно вспыхивает, видны на склонах, — то с одной, то с другой стороны, — толстые стволы сосен. Показывая на один из склонов, наша старшая спутница говорит: «Эльбрус». Мы сидим вокруг костра, укутанные одеялами, ужинаем и пьем горячий чай. Кто-то предлагает зарыться в сено и проспать до утра, но наша старшая спутница говорит, что скоро рассвет, а рассвет здесь так красив,
— Это верно, — говорит шофер и вздыхает. — Не повезло мне: поздно приехали из-за этой поломки, а надо выспаться перед обратной дорогой. Спасибо за угощенье, я пошел спать.
Алек хочет остаться, но отец не разрешает и уводит его, а мы сидим у костра, подбрасывая в него собранные ветки, — их много у склонов, — в ожидании рассвета, и настроение у меня торжественно-радостное как в отроческие годы в пасхальную ночь.
Эта поездка вспоминается как сказка, а самое сильное впечатление — рассвет. Начинает светать, и мы видим себя сидящими возле ручья на большой поляне между высоченными горными вершинами, между ними – другие вершины, а между ними снова — вершины и вершины. На близких склонах — сосновые леса с огромными деревьями. Где-то всходит солнце, на ледниках и снежных вершинах начинается игра света и цвета. Мы не раз наблюдали ее из Нальчика, но рядом со сценой, где идет эта молчаливая игра, мы видим то здесь, то там яркие вспышки света и разных цветов с быстро меняющимися, порой ярко искрящимися, оттенками, от восторга немеем, и по лицам моих спутников я вижу, что и они потрясены, а самая старшая, улыбаясь и сияя, обводит нас взглядом, как бы желая сказать: А что я вам говорила! Я проникаюсь к ней симпатией: для меня удовольствие в пол-удовольствия, если не разделишь его с другими или хотя бы с другим. Всходит солнце, и над нашей поляной сразу становится тепло, мы сбрасываем одеяла, относим их на машину, будим спящих. Я встречаюсь глазами с Александром Павловичем, он разводит руками.
— Даже не представлял себе, что может быть такая красота, – говорит он, и глаза его сияют.
Глаза сияют, кажется, у всех. Почему-то чувствую такое облегчение, как будто сбросил с плеч гнетущий груз, который долго нес, и только сейчас заметил, как он был тяжел.
Еще не кончили завтракать, как солнце так припекло, что мы сняли с себя все, кроме брюк и обуви, — женщины остались в платьях, — и стали подниматься на Эльбрус (восхождение!) к Приюту одиннадцати: сколько пройдем — столько и пройдем. Говорят, что в хорошую погоду, — сказала старшая спутница, — с вершины Эльбруса видно Черное море. Слева от нас — широкая и такая глубокая пропасть, что не видно дна — его прикрыли то ли туман, то ли зацепившиеся за что-то облака. Противоположная сторона пропасти — то ли другая гора, то ли тот же Эльбрус, в который врезалось гигантское ущелье.
— Эльбрус ведь двуглавый, — говорит Жора.
— Ну и что? — возражает Толя. — Между его вершинами — седловина, а не ущелье. Мы же видели.
— Да, ты прав.
Справа от нас тянулся сосновый лес, потом альпийский луг с сочной травой по пояс и яркими цветами, сорвешь – и через несколько минут он увял, потом — серые камни и мох, потом — вечный снег. Здесь он — не глубокий, а идти трудно. Женя и Жора пытаются свалить друг друга, падают оба и больше не балуются: жесткая снежная корка, хрустящая под ногами, царапает. Часто останавливаемся, оборачиваемся и любуемся панорамой. То ли вошли в облака, то ли они спустились к нам — не видим друг друга.
— Возьмитесь за руки, — слышим голос старшей спутницы, — и стойте на месте.
Справа от меня — Люся, беремся за руки. Левой рукой натыкаюсь на чью-то шею, нащупываю плечо и беру женскую руку.
— Дюся?
— Алла. — Голос другой сотрудницы треста.
— С другой стороны кто-нибудь есть?
— Да, Мотя.
— Ты кто? — спрашивает кого-то Люся, но в ответ на ее повторяющийся вопрос — только старческое покашливание. Слышно хорошо, и кругом раздается смех.
— Кто-нибудь, сделайте перекличку! — говорит старшая спутница.