Конспект
Шрифт:
— Да ведь противно. Сидишь, занимаешься, а сам как обос…ный. Петя, противно?
— Противно, Геня, тошно, да и тревожно.
— Ну, ладно, — говорит Толя. — Можете плакать друг другу в жилетки, а я пошел — не люблю бессмысленных занятий.
— Не с кем поговорить, — говорит Геня. — Ты тоже все время молчишь?
— Есть немногие, с которыми говорю, ничего не опасаясь. С тобой, например. Тут другое дело. Не знаю как у тебя, а у меня все время уходит на занятия — такая пошла загрузка...
— У меня тоже.
—
— Но иногда так наболит, что если не откроешь клапан, то боишься, что взорвешься в самом неподходящем месте.
— Ну, и открывай в подходящем — кто тебе не дает?
— Ну, спасибо, прямо на тебя буду открывать. Ах, черт! Уже звонок. Ты прав — ни на что времени не остается.
— Петя, иди сюда, — на другой перемене зовут Моня, Мотя и Сеня Рубель. — Как ты считаешь, мы успеем кончить институт? – спрашивает Сеня.
— Успеем до чего?
— До войны.
— А против кого мы будем воевать?
— Ну, не знаю... Но дело идет к тому, что будем, — говорит Сеня.
— Идет мировая война, — говорит Моня. — Ты думаешь, мы останемся в стороне? Очень сомнительно.
— А зачем же тогда пакт о ненападении с Германией?
— А ты доверяешь Гитлеру? — спрашивает Моня.
— Я никому не доверяю, — отвечаю, делая ударение на «никому».
— Тем более, — говорит Мотя. — Так как — успеем?
— Да откуда я знаю! Остается только надеяться.
В выходной я работал в институте над курсовым проектом, а вернувшись к обеду, застал дома, как говорит Лиза, сбор всех частей — Клава, Горик, Майоровы, Михаил Сергеевич и Кучеров. С Гориком редко встречаемся, давно не виделись и решили наверстать упущенное. Тут как хочется не поговоришь, и Горик предлагает вечером где-нибудь засесть.
— После Лизиного обеда?
— Тем лучше — меньше будем заказывать еды: фундамент уже заложен. Это я говорю, как будущий врач.
— Между прочим, Вера Кунцевич говорит, что перед тем как выпить надо съесть кусок хлеба с маслом.
— А у нее есть масло? — спросил Федя.
— Было. А теперь не знаю.
— Владимир Степанович, подтверждаете, что перед выпивкой надо съесть кусок хлеба с маслом? — спрашиваю я.
— Подтверждаю, особенно когда слаба закуска, — говорит Кучеров. — Масло обволакивает кишки и желудок, препятствует впитыванию алкоголя, и меньше пьянеешь. А я вижу на столе масло. Где вы его берете? Простите за нескромный вопрос.
— Сами делаем, — отвечает Сережа. — Сметана, слава Богу, еще есть в продаже. Вот и сбиваем.
— Я что-то не видела у вас никакого сепаратора, — говорит Нина.
— А наш сепаратор — макитра и качалка, — ответила Лиза. — И два мотора — Петя и Сережа, крутят по очереди.
— Такой сепаратор и у нас есть, — говорит Кучеров. — Надо будет заняться этим производством.
За обедом не обошлось без того, чтобы,
— Помянете мое слово, — сказала Клава, — дело не ограничится разделом Польши.
— Граница Российской империи? — спросил Сережа, и сам себе ответил: Их уже не восстановишь — Варшаву забрал Гитлер.
— Границы — не границы, а все что можно, пока Германия воюет, Сталин постарается оттяпать, — сказал Кучеров. — Неужели с согласия Гитлера? Даже не верится. Но если дело дошло до договора о дружбе...
— О ненападении, — поправил я.
— Я говорю о втором договоре.
— Втором? Каком втором?
— Да о дружбе. А ты что, — проспал второй договор? Выходит, проспал.
Стало тихо, на меня смотрят, улыбаясь.
— Чего вы хотите от Пети? — спрашивает Галя. — Он же головы не поднимает от своих занятий.
Мы с Гориком отправились пешком, но погода была такая мерзопакостная, что дошли только до ближайшего ресторана — в гостинице «Грандотель», ныне «Спартак» — большой трехэтажный ампир с такими приятными пропорциями главного фасада и его деталей, что он смотрится дворцовым. В ожидании нашего заказа спрашиваю:
— Ты помнишь «Скучную историю» Чехова?
— Ты хочешь сказать, что в этой гостинице останавливался Николай Степанович? Он, между прочим, назвал Харьков серым городом. Наверное, Чехов бывал или хотя бы раз был в Харькове, и это — его мнение. Ты согласен, что Харьков — серый?
— Если говорить о цвете домов, то да: и теперь, даже в новых зданиях, сплошь серый цвет — темней, светлей, но серый. А в те времена, наверное, было мало зелени, и улицы, а значит — весь город выглядели серыми. Теперь так много зелени, что Харьков серым уже не назовешь. Ну, улица Свердлова — серая, Клочковская — серая, Грековская — серая, но не город в целом. А знаешь, что еще не дает назвать серым любой город? Церкви, а если издали, то — колокольни. Они так сильно приковывают к себе внимание, что рядом с ними теряется любая серость. Или мечети. Ах, какие минареты и колокольни я видел в Казани! Из поезда, проездом. Теперь, конечно, их посносили. А жаль! Любые храмы, независимо от религии, украшали города, а в создании силуэта они незаменимы.
— Знаешь, я пришел к убеждению, что в любой профессии важно не только знать дело, но и чувствовать его нутром. Рад за тебя.
— А ты свое дело чувствуешь?
— Да, начинаю чувствовать – удаются контакты с больными.
— Рад за тебя. Но вернемся на минуточку к Чехову. В Харькове он был и, наверное, останавливался в этой гостинице — тогда она была лучшей в городе. Значит, был и в этом ресторане.
Горик стал оглядывать сидящих за столиками, как будто мог увидеть Чехова.
— Господи! Ни одного лица, хотя бы отдаленно напоминающего Чехова. Аж смотреть противно. Перевелась настоящая интеллигенция.