Кононов Варвар
Шрифт:
– Так ведь платок, Петр Иваныч, еще и платок!..
– Ох, прыткий ты, Степанков, беспокойный, как блоха!.. Что еще за платок? Какой такой платок?
– А которым лицо покойника было прикрыто! Я всех охранников расспрашивал, всех пятерых – никто не накрывал!
– Значит, вдова положила, и я ее очень понимаю – рожа у мертвеца не того… и не этого… Поганая, словом, рожа.
– Так платок мужской ведь, а не женский! Мужской, Петр Иваныч!
– Ох, Степанков, Степанков… Сам посуди: такую рожу разве женским платочком прикроешь? Она из мужнина халата вытащила тот платок да и накрыла… Проще репы пареной!
– И не убивалась вовсе…
– А
– Я не о нем, Петр Иваныч, я еще о следах. Следы там странные, три или четыре, где мягкая земля… под кустами есть и на клумбе… Будто сваей тыкали, большой такой сваей, во!..
– Ты, Степанков, ручонки-то не расставляй, бутылку со стола смахнешь… вот, стакан задел, паршивец… Ну, следы, ну, свая – и чего?
– Да бабка Нюра толковала… старая она, не спится ночью, бродит от окна к лежанке… толковала, будто слон в пятом часу на улице прогуливался, у них на Третьей Кленовой. А Федькин сват, который с Кронштадтского переулка, говорит…
– Сержант Степанков!
– Я!
– Крр-ругом марш! Где выход, знаешь? Вот и двигай к месту несения службы!
– Куда конкретно, товарищ старший лейтенант?
– В…! А дальше – катись по… и на…! Как доберешься туда, сверни налево, и будешь в полном…! Ясно, или повторить?
– Слушаюсь, товарищ старший лейтенант! Будет исполнено, товарищ старший лейтенант!
ГЛАВА 16
ЛИШНИЙ ИНКЛИН
Об искусстве делать подарки скажу так: его основа – психологическая, а вовсе не финансовая, ибо ценность дара и радость, которую он приносит, определяются не стоимостью, а желанием одаряемого получить тот или иной предмет. Нередко это желание иррационально, не проявляется в зримых формах, таится в подсознании и до конца неясно нам самим. Задача дарителя – установить путем долгих и тщательных наблюдений, что именно необходимо в каждом случае, после чего заняться финансовой проблемой, соразмеряя стоимость презента с весом кошелька.
Конечно, бывают универсальные подарки вроде цветов и брильянтов для женщин и галстуков для мужчин. Но не дарите этого близким! Им предназначено другое, самое драгоценное, чем мы сумеем их порадовать: частица нашей собственной души.
Прошло несколько дней. Ким сидел у компьютера на Президентском, наколачивал текст, трудился как проклятый, чтобы, освободившись к вечерней заре, отдаться нежным Дашиным заботам – чаепитию вдвоем, с домашними пирогами, и воркованию у распахнутого кухонного окошка. Дарья приходила усталая, но вдохновленная: рассказывала, каких юристов-чудодеев прислал Анас Икрамович и как одни из них возятся с делами по наследству, тогда как другие рыщут тут и там и справки наводят, кому отписать впоследствии черновское добро – домам для беспризорных, инвалидам с детства и нищим ветеранам афганской и чеченской войн. Все остальное тоже шло и шевелилось, двигаясь положенным чередом: в отремонтированном «Конане» хозяйничал Славик Канада, Облом вернулся на арену, и Варя каждый вечер танцевала на его спине, Чернова кремировали и забыли, Ким получил аванс, после чего Халявин стал справляться дважды в день, как
Процесс шел полным ходом и постепенно близился к концу.
Рука киммерийца взметнулась, и одновременно с блеском прорезавшего воздух ножа колдун выкрикнул несколько слов. «Да будут члены твои камнем…» – успел разобрать Конан, чувствуя, как ледяной холод охватывает его.
Он зашатался, едва не потеряв сознание, но вдруг лоб, виски и затылок обвила раскаленная змея, стиснула голову, посылая волны нестерпимого жара; они покатились вниз, к плечам и к сердцу, добрались до кончиков пальцев, согрели колени. Холод мгновенно отступил; Конан, все еще ощущавший слабость в ногах, направился к черному алтарю и оперся о каменный куб рукой.
У ног его распростерлось тело колдуна с пробитым горлом, а на пороге, вскинув тускло блистающую секиру, огромной серой статуей застыл Идрайн – такой же мертвый, как сраженный колдовским оружием владыка Кро Ганбора. Пожалуй, еще мертвее; зрачки колдуна пока что мерцали угасающим огнем, а Идрайн казался безжизненным, как скала, как тот неведомый камень, гранит или базальт, одаривший его плотью.
Конан склонился над телом Гор-Небсехта и выдернул свой клинок. Хлынула кровь, глаза чародея потухли; Идрайн зашевелился и с тяжким вздохом опустил секиру. Ее лезвие звонко лязгнуло о камень.
«Это конец?» – спросил Трикси.
– Отнюдь, – отозвался Кононов. – До конца еще прольются реки крови. Ну, не реки, но несколько капелек выдавим.
«Из кого? Ваниры перебиты, замок взят, колдун зарезан… Значит, волшебный клинок проржавел, и вся история закончилась».
– Вовсе не проржавел и вовсе не закончилась! – возразил Ким. – Такой тривиальный хеппи-энд – есть профанация и поношение для моего писательского мастерства. Сейчас используем один приемчик, нечто наподобие инверсии, разыгранной на троих: для Конана, Идрайна и Аррака.
«Какой же в этом смысл?»
– Передача тонких психологических движений, свершаемых в душах героев, – неопределенно ответил Ким. – Конан отступает в тень, а слово передается Арраку, Демону Изменчивости…
Он потянулся за сигаретами, чиркнул зажигалкой, прикурил и стал барабанить по клавишам.
Серокожий был великолепен!
Еще пребывая в прежней плоти, Аррак послал приказ гиганту и убедился в его несокрушимой мощи: все стражи-ваниры были мгновенно перебиты.
Превосходно! Жестокий, сильный, решительный, равнодушный к женским чарам, холодный, не знающий жалости… Нет, сероликий исполин, бесспорно, превосходил рыжего Эйрима, сколько бы счастья и удачи ни отпустила судьба вождю ванов. «Кстати, – размышлял Аррак, исследуя ауру своего нового избранника, – удаче Эйрима через пару дней придет конец; серокожий убьет его, захватит усадьбу и корабли, подчинит себе людей. Это явилось бы вполне естественным деянием, ибо крепость Эйрима и его дружина были сильнейшими на побережье; а значит, овладев ими, серокожий сразу получал запасы, и боевые ладьи, и войско. Пусть небольшое, две-три сотни человек, но для начала хватит; многие покорители мира начинали с еще меньшего…»