Конец
Шрифт:
— Вот это да! Твоя Ампаро мне нравится.
— Не знаю, не знаю. Я что хочу сказать… в нашей компании после той истории за ней еще больше укрепилась слава эксцентричной особы или хуже того… ну ты понимаешь… что-то вроде: «Ампаро — просто сумасшедшая, ее нельзя принимать всерьез».
— Нет, все-таки настоящий зверинец — другого слова не подберу! — Мария на какое-то время замолкает, словно обдумывая услышанное.
Хинес тоже молчит, и создается впечатление, будто говорить им больше не о чем. Между тем дорога, которая на последнем отрезке заметно шла под уклон, снова выровнялась. Однако состояние ее оставляет желать лучшего, и Хинес ведет машину очень медленно, пытаясь свести до минимума
— Похоже, подъезжаем, — говорит Хинес.
Мария наклоняется к стеклу и смотрит на небо.
— Уж не знаю, каким это образом вы собираетесь созерцать звезды. Насколько я вижу, все затянуто тучами… небо чернее черного.
— Мы и такой вариант предусмотрели… По прогнозу синоптиков, будет облачно с прояснениями.
Мария снова принимается рассматривать футляр от диска с фотографией, на которой группа молодых людей позирует перед камерой. Пейзаж вокруг как будто бы сельский.
— Теперь давай поговорим про того типа, что стоит рядом с Ампаро… Про него ты вообще ничего мне не рассказывал.
— Его лучше оставим на самый конец.
— Почему? — спрашивает Мария, сразу насторожившись. — С ним что-то не так?
— Ну ладно, — сдается Хинес со вздохом, — вижу, деваться некуда. Понимаешь, дело в том… это очень грустная история…
Тут что-то отвлекает его внимание. Когда до Марии доходит, что он пристально смотрит в зеркало заднего вида, она поворачивается и тоже пытается хоть что-нибудь разглядеть на дороге за ними. Там мелькают два огонька — фары еще одной машины, которая следует за ними тем же путем. Из-за перепада уровней огоньки то видны лучше, то почти совсем исчезают.
— Наверняка кто-то из наших, — говорит Хинес. — Вряд ли кто другой забрался в такую глушь и в такое время.
— Ты уклоняешься от темы.
— Да нет, что уж там… Все равно рано или поздно… Когда все соберутся, эта история как пить дать всплывет на поверхность. Лучше, чтобы ты все знала заранее.
Хинес решительно прибавляет скорость. Дорога теперь идет ровно, ям почти нет, и машина летит вперед, как давно не летела.
— Ты нагнетаешь таинственность… От этого только хуже, — подталкивает его к продолжению Мария.
— Просто… трудно говорить о том, в чем ты раскаиваешься, по-настоящему раскаиваешься… о том, что теперь кажется тебе, возможно, самой большой глупостью, самым постыдным поступком в твоей жизни. Возможно, все это… рассказать тебе, приехать сюда, на этот нелепый, дурацкий праздник, — своего рода искупление.
Хинес замолкает, тишина становится напряженной, пауза затягивается, но Мария не спешит прервать ее, хотя не исключено, что она сейчас погружена в собственные мысли или ее озадачил неожиданный поворот, принятый разговором.
— Мы подшутили над этим парнем, — продолжает Хинес, — жестоко подшутили… безжалостно. Такие вещи делают только по молодости. Сейчас, в нынешние мои годы, я не могу найти для себя оправдания, не могу переложить вину с себя на всю компанию, а тогда…
Хинес внезапно прерывает рассказ, наклоняется к переднему стеклу, пытаясь что-то рассмотреть на дороге, на лице его вспыхивает сильная тревога. Мария тоже глядит на дорогу, желая угадать, что там привлекло внимание Хинеса, и видит какую-то серую тень, до которой не достает свет фар, — что-то вроде бы круглое, двигающееся прямо на них, что-то вроде огромного мотка травы, гонимого ветром. Все происходит очень быстро — буквально за две-три секунды. На них летит никакая не трава, а что-то большое, какой-то зверь — он на миг приостанавливается, а потом опять мчится на машину, направляясь к другому краю дороги, по
— Что?.. Что это было?!
— Кабан, — говорит Хинес, — думаю, это был кабан.
— Но… он чуть не перевернул машину!
— Здесь их полно… В последнее время они жутко расплодились, вот и…
— Машина… — говорит Мария, оглянувшись. — Машина, которая ехала сзади… остановилась…
— Хорошо, — говорит Хинес, все еще тяжело дыша, — вот теперь и узнаем, кто там… а заодно оценим ущерб… Не удивлюсь, если этот зверь что-нибудь нам разбил.
Ньевес — Ампаро — Ибаньес
Ампаро — маленькая нервная женщина; у нее широкие бедра, волосы очень коротко подстрижены, и в них блестит естественная седина, лицо решительное, загорелое, на нем прочерчено несколько глубоких морщин. Ньевес — высокая, крепкого сложения, лицо нежное, волосы прямые, густые, заколоты яркими заколками. Из-за воздушного шарфика и броской бижутерии ее наряд — в остальном довольно незамысловатый — выглядит каким-то нелепым, не соответствующим случаю. Что касается Ибаньеса, то сразу привлекает к себе внимание его широкое, круглое, вечно насупленное лицо с грубыми чертами и невыразительным взглядом, отчасти спрятанным за стеклами маленьких очков. При этом совершенно неожиданно звучит его голос — слишком изысканно, с приглушенными интонациями, — и он никак не вяжется с лицом батрака или деревенского заводилы. Роста Ибаньес среднего, фигура не отличается ни лишним жиром, ни накачанными мускулами.
Ибаньес, Ньевес и Ампаро суетятся вокруг большого стола в пустом и безвкусно отделанном зале приюта, где горит несколько ламп дневного света, свисающих с очень высокого потолка. Стол накрыт бумажными скатертями. Все трое заняты тем, что раскладывают по многочисленным одноразовым тарелкам еду, которую достают из сумок и пакетов. К столу придвинуто несколько стульев, рядом виден небольшой музыкальный центр с колонками, он помещен на сложенной из кирпича барной стойке, тянущейся вдоль одной из стен, той, что отделяет от зала кухню и мойку. Через открытую дверь и пару маленьких окошек внутрь просачиваются беззвездный мрак хмурой ночи и жаркий воздух, наполненный лесными запахами.
— Знаешь, когда она мне позвонила… — говорит Ибаньес, тотчас забывая о порученном ему деле — выкладывать тонкие бесцветные ломтики ветчины на пластиковые тарелки, — а мы ведь уже много лет с ней и полусловом не перекинулись, я услышал голос… такой… свежий, такой молодой. Только вообрази: я снимаю трубку и слышу: «Ибаньес… Привет, Ибаньес… Угадай, кто с тобой говорит?»
Обе женщины дружно улыбаются, вытаскивая все новую и новую еду из свертков и пакетов. Ибаньес, пытаясь повторить голос Ньевес, изобразил нечто, скорее похожее на грубый эротический призыв трансвестита.