Конец
Шрифт:
Кова уже не стоит в дверном проеме — по мере того как разгорается ссора, она все ближе подходит к Уго. Он же тем временем успел сесть в кресло перед телефоном и всем своим видом изображает полнейшее равнодушие.
— Знаешь, я не был бы таким материалистом, — отвечает он, слегка поведя головой в ту сторону, где стоит Кова, но избегая глядеть на нее прямо, — если бы кое-кто тоже приносил в дом свое жалованье, пусть даже совсем мизерное…
— Так! Опять этот прокурорский тон! Нетрудно догадаться, что теперь последует: пришла пора напомнить, что актером ты не стал исключительно
Последнюю фразу Кова произносит, дав волю негодованию и едва сдерживая слезы. Уго же, наоборот, как будто еще больше успокаивается, по крайней мере всеми силами старается это показать.
— Ты вечно стремишься изобразить меня в карикатурном виде. А ведь и я мог бы ответить тебе тем же: стоит вспомнить, например, Еву Уилт [1] — и сходство будет налицо, но, к сожалению… мы существа куда более сложные.
— Опять ты уводишь разговор в сторону, опять прячешься за своей логикой и своей… невозмутимостью, будь она неладна. Ты сам прекрасно знаешь, что не смог стать актером только потому, что кишка была тонка, ведь за это надо было бороться… А ты струсил, побоялся, что не сумеешь добиться успеха. Да, именно, не бедности ты побоялся и не богемной жизни, как ты любишь повторять…
1
Ева Уилт — героиня романа английского писателя Тома Шарпа «Уилт» (1976). (Здесь и далее — прим. перев.)
— Перестань ради бога, Кова, ну сколько раз мы с тобой это обсуждали, — перебивает ее Уго, в первый раз меняя линию поведения: голос его, во всяком случае, становится злым и мрачным.
— Думаешь, мы и вправду так уж бы бедствовали? Мой отец был готов помогать нам, а я… я ведь подыскала себе тогда…
— Да, — говорит Уго, резко вставая, — да, тебя ожидало блестящее будущее за прилавком магазина и нищенское жалованье. И его, конечно, вполне хватило бы на жизнь!
Уго на секунду останавливается перед Ковой, а потом решительно идет к двери. Кова следует за ним.
— Но ведь и ты тоже начал тогда кое-что зарабатывать, снимался в рекламе…
— В рекламе? Реклама — полное дерьмо, дерьмовое дело во всех отношениях. Если ты там не на первых ролях, не стоит и связываться…
— Но другие тоже так начинали.
Кова идет следом за Уго до самой гостиной. Это просторная, очень светлая комната, где много воздуха, она соединена с большой кухней, которая сверкает прямо-таки вызывающей чистотой и оттого выглядит так, словно ею никогда не пользуются. Уго внезапно застывает посреди гостиной и оказывается перед Ковой, а та от неожиданности чуть не налетает на него.
— Хватит! Пожалуйста, замолчи! — Уго впервые повышает голос. — Я не желаю снова заводить все тот же спор. Ты ведь… ты ведь просто хочешь довести меня до белого каления, чтобы я не…
— Неправда! — перебивает его Кова.
— Во всяком случае, выглядит это именно так! Так! Ты просто из кожи вон
Какое-то время оба молчат, стоя лицом к лицу. Глаза Ковы покраснели, в них блестят слезы, губы дрожат, она пытается снова заговорить, и наконец ей это удается, хотя голос прерывается от сдерживаемых рыданий.
— Я ведь просто хочу помочь тебе… Я хочу, чтобы тебе было хорошо. А тебе плохо, Уго… Ты вечно в дурном настроении, ты несчастлив…
— А кто счастлив? Ну скажи! Кто бывает счастлив в сорок пять лет, зная, что… каждое утро надо вставать и бежать на работу… чтобы вкалывать как проклятому… И никуда тут не денешься. Такова жизнь, милая моя, жизнь, а не новомодные курсы релаксации.
— Жизнь можно переменить.
— Правда? Вот мы с тобой возьмем да и переменим нашу жизнь! Давай! Вперед! Ты готова? Готова отказаться от всего этого? Хотя почему бы, собственно, и нет? Продадим дом, расплатимся с долгами — и даже еще что-то останется: сможем внести залог за крошечную съемную квартиру — уж подыщем какую-никакую. Мы ведь вполне продвинутая супружеская пара, вот и будем жить среди каморок, набитых иммигрантами, — да здравствует мультикультуральность! Кстати, может, ты сама будешь зарабатывать те три тысячи евро, которые у нас улетают каждый месяц?
— Ты любишь утрировать, — отвечает Кова. — Зачем все переворачивать с ног на голову? Разве речь идет о том, чтобы разом взять и переменить всю нашу жизнь? Я прекрасно понимаю: это невозможно.
— Ну слава богу! А то я уже было испугался!
— Да выслушай ты меня хоть раз до конца! Вечно стараешься отгородиться своими ядовитыми шуточками! А я имела в виду совсем другое: ты мог бы, скажем, работать поменьше. Ты работаешь на износ, вечно весь в делах и заботах. Ну неужели нельзя иначе?
— Я ведь, детка, занимаюсь торговлей, и это тебе хорошо известно, а чтобы что-то продать, надо побегать, — тут правила простые. Волка, как говорится, ноги кормят. Я небось не в банке служу…
— Ну тогда продавай чуть поменьше… и у тебя появится чуть больше свободного времени — лично для тебя, чтобы потратить его на вещи, которые тебе действительно нравятся.
Уго поворачивает голову, смотрит в сторону бара, потом с досадой, теряя терпение, фыркает, словно школьник, вынужденный выслушивать нотации.
— Ну, скажем… ты мог бы заканчивать на пару часов пораньше!
— На пару часов, говоришь?
— Да послушай же! Хоть раз в жизни выслушай меня! Если бы ты возвращался пораньше — ну не на два часа, а хотя бы на полтора, ты смог бы записаться на курсы театрального искусства — как раз сейчас в Касоне открываются такие; уже пригласили преподавателя из России — он, кажется, очень знаменитый, а организуют все люди из «Энтреакто». И как только они на тебя посмотрят, сразу примут в свою труппу, наверняка примут… Им ведь позарез нужны артисты зрелых лет, то есть я хочу сказать, не одни птенцы желторотые; и ты мог бы снова выйти на сцену…