Конец
Шрифт:
— Честно сказать, про Ньевес или вообще про кого-то из нашей компании я бы подумал в самую последнюю очередь, — продолжает Ибаньес. — В голове, признаюсь, всплыл какой-то расплывчатый и даже волнующий, если быть откровенным, образ, что-то связанное со школой для девочек, ну, сами понимаете: клетчатые юбочки, гольфы, сражения подушками в общих спальнях. А эта все твердит свое: «Неужели ты меня не узнаешь?», «Ах, какой ты плохой мальчик»… В конце концов у меня зародилась безумная надежда. А почему бы и нет? — подумал я. Почему бы хоть раз в жизни не восторжествовать справедливости? Почему не может существовать странная организация,
Обе женщины слушают его болтовню, не переставая трудиться и даже не глядя на собеседника; они то едва заметно улыбаются, то укоризненно качают головой, словно хорошо знают, чего можно ждать от этого человека, и поэтому не принимают его слов всерьез.
— Эй! Осторожно! Сейчас у тебя ветчина упадет! — вдруг кричит Ампаро, мельком глянув на Ибаньеса. — Что толку от уймы прочитанных книг, если ты так и не научился разговаривать и одновременно раскладывать ветчину.
— Плавность речевого потока — это качество по преимуществу женское, — отвечает Ибаньес. — Ваша нейронная сеть устроена так… У вас словно имеется автопилот, и ничто не мешает вам…
— Послушай! — возражает Ампаро. — Женщины и мужчины равны между собой, понял? Так, во всяком случае, утверждают люди, сидящие в нашем правительстве.
— Равны? Нет уж! Женщины превосходят мужчин, тут не может быть никаких сомнений. В мире, где пропала необходимость охотиться или сражаться с врагом… способности женщины…
— Много ты понимаешь в женщинах!
Ибаньес отвечает неспешно, без намека на обиду; и создается такое впечатление, будто они с Ампаро продолжают уже много раз повторявшийся спор.
— Я знаю то, что помогает понять дистанция, ведь я наблюдаю со стороны.
— Ага! И слюни заодно пускаешь… «Клетчатые юбочки»… Это в пятьдесят-то лет! Где это видано!
— Сорок девять, к твоему сведению. Как бы там ни было… один философ сказал: «Не тот хорош, кто прытко начинает, а тот, кто вовремя кончает».
Ньевес и Ампаро на сей раз все-таки бросают работу и начинают хохотать — они так искренне смеются, что тонкие тарелочки в их руках трясутся в такт раскатам смеха и ветчина вот-вот вывалится из них.
— Занятно… — говорит Ибаньес, невозмутимо и с достоинством реагируя на вызванный его шуткой смех, — и часа не прошло с тех пор, как мы встретились после стольких лет разлуки, а уже повторяем те самые роли, которые взяли на себя четверть века назад, взяли сразу же, пожалуй, в первую же четверть часа, даже в первую минуту знакомства.
— В этом есть своя доля истины… но только доля, — отзывается Ньевес. — Вот посмотрите: когда мы жили своей компанией, кто всегда приходил раньше всех — например, в ночной клуб, когда мы договаривались встретиться там вечером?..
— Хинес
— Вот именно, — говорит Ньевес. — А кто сейчас накрывает на стол, пока остальные еще только едут? Трое разведенных.
— Я, к твоему сведению, холостяк и жениться не собираюсь, — заявляет Ибаньес. — Только я один из всех вас храню целибат.
— И правда ведь, — задумчиво тянет Ампаро, — никто из женатых до сих пор не явился.
— Но… одно очевидно связано с другим, — говорит Ибаньес, — такие вещи безусловно влияют на социальное проявление личности, хотя… в самом основном, перед лицом глобальных проблем, мы всегда одиноки. А что касается личности… личность формируется в раннем детстве, тут несомненна роль генетической наследственности, дальше все уже предопределено. Все для тебя расписано до конца жизни.
— Каждый судит по себе, — говорит Ньевес. — Ты что, думаешь, сильные испытания, например какое-нибудь несчастье или тому подобное, не меняют образ мыслей того, кто это пережил?
— Образ мыслей — да, меняют, твое отношение к миру — тоже, но только не импульсы, которые тобой управляют…
— Я, во всяком случае, могу точно сказать, что сейчас уже далеко не так наивна, как прежде, — говорит Ампаро. — Да! И больше не позволю ни одному придурку портить мне жизнь! Теперь меня голыми руками не возьмешь!
— Кстати… по поводу испорченной жизни… — перебивает ее Ибаньес. — Пророк…
— Андрес, — поправляет его Ньевес.
— Андрес тоже еще не приехал. Интересно… а вдруг он женился и завел кучу деток?
— Думаю, он вряд ли приедет, — вставляет Ампаро.
— Наш друг Андрес приедет, — заявляет Ньевес, внезапно переходя на серьезный тон и четко печатая слова, — он обещал мне, что приедет, и я уверена: слово свое сдержит. И пусть каждый поступает как ему заблагорассудится, а я вот собираюсь воспользоваться случаем и попросить у Андреса прощения.
— Что же ты не сделала этого по телефону? — спрашивает Ибаньес.
— Я не разговаривала с ним по телефону.
— А как же тогда?..
— Понимаешь, я не застала Андреса дома, но… автоответчик сообщал его электронный адрес, так что мы с ним обменялись письмами.
— И ты о нем ничего… ничего не знаешь? Как он? Где работает? И так далее…
— Ничего, абсолютно ничего не знаю. Знаю только, что он приедет, и есть у меня такое предчувствие: он захочет показать, что простил нас, что… не хранит зла.
— Бедолага! — говорит Ампаро. — Я так хотела бы, чтобы все у него сложилось хорошо…
— Приедет, приедет, — произносит Ибаньес каким-то иезуитским тоном, стараясь изобразить проповедника, — и привезет нам в подарок… печенье под названием «желточки святой Тересы», [3] обильно посыпанное цианистым калием.
— Вот именно это мне в тебе и не нравится, — заявляет Ньевес, — ты просто не способен говорить всерьез — никогда, даже о вещах…
— Святых? — подсказывает Ибаньес, воспользовавшись тем, что Ньевес не может подобрать нужное слово. — Коли речь идет о Пророке…
3
«Желточки святой Тересы» — популярное в Испании печенье, приготовленное по старинному монастырскому рецепту.