Конец света
Шрифт:
Какая я все же несобранная. Нет, чтобы сразу у какой-нибудь мамы жетончик попросить. Правда, они, как я уже говорила, мирно дремали. Навязываться и приставать прямо с порога неудобно как-то.
Бесплатно позвонить мне не удалось. Я размышляла, где бы мне разжиться жетончиком и машинально остановилась у открытой двери ординаторской, услышав голоса. Тут из двери показалась миловидная медсестра, лет двадцати пяти. Лицо ее мне было почему-то до боли знакомым. Словно, совсем недавно, я ее где-то видела. Причем воспоминания она у меня вызывала именно благоприятные. А вот где, я никак не могла
— Вам что, мамашка?
— Я… Мне бы жетончик. Я позвонить хотела.
— Вы вновь поступившая, что ли?
— Да, я… Нас с дочкой утром перевели.
— Ну, понятно. Сейчас посмотрю. Если у меня есть, то я вам дам.
Она вновь скрылась в ординаторской и, спустя минуту, вернулась, улыбаясь.
— Вам, кажется, повезло. Вот. — Она протянула мне жетончик.
— Ой, спасибо вам большое. Я обязательно отдам вам за него деньги.
— Да ладно. Сочтемся как-нибудь. Вы из какой палаты?
— Я из седьмой. Дочка у меня заболела. Лизонька.
— Ну, так идите, мамашка, скорее в палату. Я сейчас к вам наведуюсь. Я как раз эту палату веду.
— Да, конечно, Я только один звонок сделаю и все.
Набрав номер Полины, я несколько мгновений подождала и набрала номер еще раз. Никто не брал трубку. Обида вновь захлестнула меня. Просто сердце огнем обожгло. Душа у сестры, словно, глыба ледяная. Бросила меня на произвол судьбы и даже не поинтересуется, жива ли я до сих пор.
Взглянув на часы, я подумала, что Дрюня не обидится, если я подниму его в такую рань. Артура тоже не хотелось будить. Но выхода у меня не было. Должна же я знать, что там на воле происходит. Как там Артур? Не поднялась ли у него часом тоже температура? Однако, телефон в моей квартире тоже упрямо молчал. И на душе у меня становилось все тревожнее.
Что ж позвоню попозже еще раз.
Когда медсестра Алла Сергеевна вошла в палату, та, самая, которая пожертвовала мне жетончик, дети, предвкушая неприятную процедуру, дружно заревели. Проснувшаяся Лизонька еще не знала вовсе, чем так огорчило детей появление медсестры с подносом, на котором аккуратно были разложены упакованные в плотную коричневую бумагу шприцы. Но вид дружно ревущих детей на нее подействовал. Она к ним присоединилась и тоже, всхлипнув пару раз, разразилась громким плачем. Детская солидарность, наверное.
— Ах, вы мои неблагодарные, — улыбнулась Алла Сергеевна, — я вас лечу, а вы, значит, меня вон как встречаете.
То, что эту медсестру зовут именно так, я узнала со слов одной из мам3очек.
Быстрая, ловкая, она выполняла столь неприятную процедуру, как инъекция, играючи. И дети, которым уже сделали укол, тут же забыли, что минуту назад проливали горькие слезы, и тут же принялись носиться по палате, наталкиваясь друг на друга. Алла Сергеевна строго прикрикнула на них:
— А ну тихо, сороки-белобоки. А то я вам еще по одному уколу сделаю.
Угроза подействовала должным образом. Детишки притихли, занявшись построением дворца из кубиков.
Лизонька была пока еще слаба. После ухода медсестры она опять задремала. А я просто не знала, чем себя занять. Книгу я не взяла,
А кроме того, противно стучало в висках и ныло в желудке. Если вспомнить, когда я в последний раз ела, то вообще страшно становится. И почему я такая несчастная? Никто даже не поинтересуется, куда я пропала. Я размышляла, стоя у окна, с надеждой поглядывая на ворота.
И тут… Господи, неужели, она меня нашла? По тропинке к больничному корпусу бодро шагала моя любимая сестра Полина. А рядом с ней ее бывший супруг, Георгий Овсянников. У меня едва сердце от радости не выпрыгнуло из груди.
Я всегда говорила, что такой доброй и внимательной сестры, как Полина, нет ни у кого и не было никогда.
Полина и Жора направились к центральному входу. Я закусила губу. Тут я им помочь бессильна. Вовнутрь их все равно не пропустят. В инфекционной больнице этого делать не положено, разве что только в совершенно крайних случаях. Мне очень хотелось крикнуть, что я здесь, в седьмой палате. Надо только повернуть голову. Но Лизонька спала. И хоть она не слишком-то реагировала на шум, я не стала звать сестру. Я знала, что она меня все равно увидит. Ей подскажут, где меня искать.
Через несколько минут Полина с Жорой пошли вдоль здания. На окнах были наклеены бумажки с номерами палат. И вскоре, глотая слезы, я смогла взглянуть в глаза своей сестре. Как все-таки хорошо, что нас с Лизонькой поместили в палату на первом этаже.
— Оля, милая, привет. Как вы там?
Мне было плохо слышно сестру, хоть форточка и была открыта.
— Да вы откройте окно, — посоветовала мне одна из женщин.
— А разве можно?
Женщина улыбнулась:
— Пока никто не видит, можно. Вообще-то, подождите. Сейчас передачку вашу принесет нянечка, потом откроете. Посетители-то небось не с пустыми руками пришли.
Я знаками объяснила сестре, что нужно немного подождать, и с нетерпением воззрилась на дверь палаты.
Нянечка появилась довольно скоро.
— Кто тут Снегирева?
— Я — Снегирева.
Она вручила мне увесистый полиэтиленовый пакет с продуктами питания и удалилась.
Я открыла рамы, и в палату ворвался свежий утренний воздух. Мне так хотелось броситься сестренке на шею, расцеловать ее и сказать, что все хорошо, что я с сегодняшнего дня совсем другая. Я буду более собранной и вообще… Словом, во мне что-то переменилось за поистине эту ужасную ночь. Однако, на окне была натянута сетка. Так что поцеловать Полечку мне не удалось.
— Поля, милая…
Слезы сами катились из моих глаз.
— Все нормально. Лизоньке уже гораздо лучше. Она сейчас спит. Опасность миновала. Температура спала.
Сестра облегченно вздохнула:
— Слава Богу. А вот тебя, Ольга, мало в детстве пороли. Не я тебя воспитывала. Ты б у меня такой разгильдяйкой уж точно не выросла.
Я быстро оглянулась, опасаясь, что сопалатники услышат обвинительную речь сестры. Нашла время и место воспитывать.
Мамочки, правда, не обращали на нас никакого внимания или делали вид, что не обращали. Они обсуждали положение дел в стране, связанное с очередным повышением цен.