Конец странствий
Шрифт:
Обратившись к тем, кто удерживал корсара, он что-то выкрикнул, и они отпустили его. Освободившись, Язон слегка оттолкнул пытавшуюся схватиться за него Марианну.
– Пусти! Я хочу услышать, чем он ответит мне. И прошу тебя не вмешиваться: это мужское дело! Прошу, сударь, – добавил он, подходя к Чернышову, – я жду! Вы готовы признать, что солгали?
Граф пожал плечами.
– Если бы я не боялся еще больше шокировать вас и проявить дурной вкус, я приказал бы моим людям раздеть ее донага: тогда вы убедились бы, что у
– Ночи любви? – вне себя закричала Марианна. – Вы смеете называть ночью любви ту пытку, которую заставили меня вынести? Язон, он пробрался в мою комнату, разбив окно. Он оглушил меня, привязал к кровати шнурами от занавесей и изнасиловал, ты слышишь? Изнасиловал, как первую встречную в отданном на разграбление городе! Но поскольку этого ему было мало, он решил оставить неизгладимый след. Тогда... он разогрел печатку перстня, который ты видишь на его руке, и отпечатал раскаленный герб на моем теле. Вот что он называет ночью любви.
С гневным криком, сжав кулаки, Язон бросился на Чернышова, готовый ударить его, но русский живо отступил и, выхватив саблю, упер ее кончик в грудь нападавшего.
– Ну-ка успокойтесь! Возможно, я погорячился тогда и признаю, что выражение «ночь любви» неподходящее... по меньшей мере в отношении меня. Оно более применимо к мужчине, который заступил мое место... и с которым я дрался в вашем саду, моя милочка...
Марианна закрыла глаза, сгорая от стыда и отчаяния. Она чувствовала, как опутывает ее сеть полуправды, более опасная, чем худшие оскорбления. Лицо Язона стало серым. Даже его глаза, лишенные всякого выражения, потеряли, казалось, свой цвет и приняли оттенок стали.
– Чернышов! – процедил он сквозь зубы. – Вы негодяй!..
– А я не нахожу. Вы не сможете обвинить меня во лжи, мой дорогой. Потому что мне не придется далеко идти, чтобы призвать, как свидетеля, ее любовника. Сейчас он должен находиться примерно в дневном переходе отсюда. Он едет за Витгенштейном с корпусом маршала Виктора... Но если вы этого действительно хотите, мы закончим позже наш интересный разговор, ибо продолжительная стоянка моего отряда мешает движению идущих сзади. Я прикажу дать вам лошадей и...
– Об этом не может быть и речи! – оборвал его Язон с тревожащей холодностью. – Я не сделаю ни единого шага в компании с вами, так как у меня для этого нет никаких оснований.
Глаза русского полузакрылись, превратившись в узкие зеленые щелочки. Не переставая улыбаться, он опустил саблю.
– Вы считаете? А я вижу куда лучше: у вас нет выбора! Или вы едете со мной и мы сведем счеты на остановке, или я прикажу расстрелять вас как шпиона. Ибо трудно поверить, что вы совершили такое длинное путешествие, только чтобы вручить мне мою самую прелестную добычу. Что касается мадам, мне достаточно одного слова, брошенного в толпу... объявить, например,
– Эй, скажите же это слово! – крикнула Марианна. – Скажите, и покончим с этим, и никакая человеческая сила не заставит меня следовать за вами. Таких подлецов я еще не встречала. Пусть меня убьют! Я ненавижу вас...
– Замолчи! – грубо оборвал ее Язон. – Я уже говорил тебе, что это мужское дело. А вы знайте, что есть третий выход: мы будем драться здесь и сейчас же. Вы слишком быстро забыли, как вы исчезли из Парижа буквально через несколько часов после вызова на дуэль, и я имею полное право считать вас трусом.
– Когда царь приказывает, я повинуюсь. Я прежде всего солдат. Я должен был уехать, и я жалел об этом, но повторяю: дуэль состоится сегодня же вечером...
– Нет! Я сказал, что сейчас же. Черт возьми, граф Чернышов, нелегко заставить вас взять шпагу в руки! Но, может, теперь!..
И быстрым движением Язон дважды ударил русского по лицу.
– Итак? – осведомился он почти любезно. – Мы будем драться?
Показалось, что графу стало дурно. Его лицо над темно-зеленым мундиром приняло восковой оттенок, ноздри сжались, он с трудом дышал.
– Да! – сказал он, не разжимая зубов. – Я только отдам приказ, чтобы убрать этот затор, и буду к вашим услугам.
Минуту спустя, под гром радостных криков, сотня продолжила свой путь. Осталось только с десяток казаков во главе с безбородым есаулом. Чернышов обернулся, без сомнения, чтобы попрощаться с попом, но тот, видимо, шокированный сильными выражениями или же из-за странного обращения его соотечественника с чужестранкой, ушел в монастырь, закрыв за собой дверь. Граф с ожесточением пожал плечами и пробормотал что-то сквозь зубы. Затем, обращаясь к своему сопернику:
– Идем! – бросил он. – В нескольких шагах по этой улочке есть маленькая площадь между стеной монастыря и садами. Отличное место для предстоящего занятия! А князь Аксаков охотно позаботится о мадам, – добавил он, указывая на юного есаула, который, на мгновение утратив свой воинский гонор, любезно предложил руку ни живой ни мертвой Марианне.
– Прошу вас, сударыня, – сказал он без малейшего акцента, кланяясь с неожиданным изяществом, вызвавшим взрыв смеха у Чернышова.
– Вы можете говорить Светлейшее Сиятельство! Эта милая дама имеет такое право, дорогой Борис, – съязвил он.
Затем, указав на Шанкалу, по-прежнему присутствующую и по-прежнему безмолвную:
– А это кто такая, что следует за вами, как собака на привязи? – спросил он.
– Горничная княгини, – сказал Язон, прежде чем Марианна успела раскрыть рот.
– Она больше похожа на бродяжку, чем на приличную камеристку, но у вас всегда были довольно странные вкусы, дорогая Марианна. Ну, хорошо, я думаю, что теперь мы можем идти...