Конец странствий
Шрифт:
– Шпион не воспользовался бы бригом такого тоннажа. Слишком неудачный способ проникнуть в чужую страну, экселенс. И до настоящего времени мистер Бофор занимался главным образом торговлей вином. Что касается службы у Бонапарта – избавь нас Бог от него, – заверяю вас, что об этом не может быть и речи! Еще не так давно он испытал прелести парижских тюрем... и даже брестской каторги!..
Ришелье не ответил. Он встал и, скрестив руки на груди, стал ходить перед немного обеспокоенной Марианной. Решительно этот человек был необычным.
Вдруг, так же резко, как это умел делать сам Наполеон, он остановился перед молодой женщиной и бросил:
– Этот человек! Кто он вам? Ваш любовник?
Марианна глубоко вздохнула и постаралась сохранить спокойствие, видя, с каким вниманием он вглядывается в ее лицо. Он, видимо, надеялся на взрыв притворного негодования, к которому так часто прибегают влюбленные женщины и которое никого не обманывает. Марианна ловко избежала приготовленной ловушки и, откинувшись назад, тихо рассмеялась.
– Какое бедное у вас воображение, экселенс! Итак, по-вашему, существует только единственная категория мужчин, которым женщина может желать помочь выбраться из затруднительного положения?
– Конечно, нет! Но этот Бофор все-таки не брат вам. А вы предприняли долгое и опасное путешествие, чтобы просить за него.
– Долгое? Опасное? Пересечь Черное море? Полноте, господин герцог, будьте серьезны...
Марианна внезапно встала и, сразу став строгой, сухо заявила:
– Я знаю Язона Бофора очень давно, экселенс. Впервые я увидела его у моей тетки в Селтон-Холле, где его сердечно принимали, как, впрочем, и во всей Англии. Он был в числе близких друзей принца Георга и для меня навсегда остался дорогим другом, я повторяю, другом юности!
– Другом юности? Вы можете поклясться?
Она ощутила в его голосе дрожь горькой ревности и поняла, что его необходимо убедить, если она хочет спасти Язона. Грациозно поведя прекрасными плечами, она игриво проворковала:
– Конечно, я клянусь! Однако, не желая вас обидеть, господин герцог, я не могу не сказать, что вы ведете себя, как ревнивый муж... а не как друг, новый, правда, но в котором я надеялась найти теплоту... понимание, даже нежность, принимая во внимание связывающие нас давние узы...
Тяжело дыша, он напряженно смотрел на нее, словно хотел что-то прочесть в глубине ее изумрудных глаз, бездонных и чарующих, как море. Затем Марианна постепенно почувствовала, как в нем что-то расслабилось, дрогнуло...
– Идем! – сказал он только, взяв ее за руку и увлекая в дом.
Следуя за ним, она прошла маленький желтый салон, где чадили огарки, затем вымощенный черным мрамором коридор и оказалась в просторном, освещенном горевшей на бюро свечой рабочем кабинете, который с его тщательно задернутыми большими занавесями из синего бархата показался ей мрачным и душным, как гробница.
Не отпуская ее рук, герцог
Марианне, с бьющимся сердцем заглядывавшей через его плечо, стало ясно, что это приказ об освобождении Язона и его товарищей. Однако, пока Ришелье нашел палочку воска и поднес ее к пламени свечи, ее блуждающий по столу взгляд задержался на полуоткрытом письме, в котором она едва разобрала несколько слов. Но они показались ей такими тревожными, что она с трудом удержалась, чтобы не протянуть руку к этому документу.
Тем временем герцог поставил печать. Быстро пробежав текст, он протянул приказ молодой женщине.
– Вот! Вам достаточно только предъявить это коменданту крепости. Он немедленно освободит вашего друга детства и тех, кого арестовали вместе с ним...
Порозовев от радости, она взяла драгоценную бумагу и спрятала ее в невидимый карман, искусно скрытый в складках платья.
– Я бесконечно признательна вам, – пылко сказала она. – Но... могу ли я спросить, не предполагает ли этот приказ также и возвращение корабля?
Ришелье заметно напрягся и нахмурил брови.
– Корабль? Нет. Я глубоко огорчен, но я лишен возможности распоряжаться им. Отныне он принадлежит, по законам морской добычи, русскому флоту.
– Однако, экселенс, у вас нет никаких оснований нанести ущерб иностранному путешественнику, лишив его таким образом единственного средства к существованию. Что может делать моряк без корабля?
– Я не знаю, моя дорогая, но я уже проявил опасное великодушие, вернув свободу человеку, чья страна в настоящее время воюет с Англией, нашей союзницей. Я возвращаю Америке воина, это и так уже немало. Не просите, чтобы я вернул ей еще и военный корабль. Этот бриг – отличная боевая единица. Наши моряки используют его лучшим образом...
– Ваши моряки? Действительно, господин герцог, возникает вопрос, осталось ли в вас хоть что-нибудь от француза? Если бы ваши предки могли услышать вас, они перевернулись бы в гробах.
Неспособная больше сдерживаться, она дала волю негодованию и выразилась с таким явным, таким ледяным презрением, что губернатор побледнел.
– Вы не имеете права говорить так! – закричал он пронзительным голосом, обязательным спутником гнева. – Россия – верный друг. Она приютила меня, когда Франция закрыла передо мной все двери, а в настоящий момент она собирает все силы для борьбы с узурпатором, с человеком, который для удовлетворения своего ненасытного честолюбия не поколебался предать Европу огню и мечу... Это ради освобождения Франции от ее мучителя она собирается пролить кровь.