Конец игры
Шрифт:
Яна искренне засмеялась и простодушно выпалила:
— Зачем же лгать?
Мать мгновенно взорвалась, как пороховая бочка.
— Я? Я, говорите, лгу? Я не допущу, чтобы вы меня оскорбляли, барышня.
— Извините, пани Славикова, я совсем этого не хотела.
— Я знаю, что вы хотели. Вы думаете, что если мы люди простые, деревенские, то уж ни уха ни рыла не смыслим? Мы тоже жили в Братиславе, милая барышня. Петер даже там родился. И чтоб вы знали, моему мужу предлагают работать в министерстве.
— Не обращайте на нее внимания. — Отец попытался все обратить в шутку. — Куры снесли нынче на одно яйцо меньше, вот она и не в духе.
Мать сперва уничтожила отца одним словом:
— Голова! — Слово само по себе не было оскорбительным, но тон, каким оно было сказано! А потом опять напустилась на Яну: — И вам родители разрешают?
— Что?
— А вот это. Вот так. Носиться на мотороллере за ухажерами.
— Не болтай, ладно? — оборвал ее Петер. — Мы просто дружим. — Он повернулся к Яне и воззвал к ее помощи: — Мы ведь просто друзья, да?
— Друзья? Какие друзья?
Ему показалось, что Яна не поняла его намерений, и потому он выпалил преувеличенно резко:
— Ну не хочешь
— Никакие мы не друзья, — не дала она договорить ему. — Мы просто случайные знакомые по студенческой столовке…
Отец похлопал Петера по плечу и разочарованно покачал головой:
— Эх, парень, я-то думал, мой сын мужчина, а он обыкновенный пащенок. Янка, не судите его слишком строго. Он не такой. Клянусь богом. Сам не знаю, что с ним творится. Должно быть, из-за вас разнервничался.
Петер побагровел от злости и унижения. Он хотел было осадить отца, но тот будто не замечал его присутствия, будто его вообще не существовало, он говорил только с Яной:
— Пошли поглядим ваш мотороллер. Что-то в нем не нравится мне. Покрякивает вроде бы. Должно быть, карбюратор барахлит. Чуток вам его подремонтирую.
И вот пока они обедали, отец ремонтировал мотороллер. Он взялся за дело с необычайным пылом, и плоды его труда не замедлили сказаться. Когда Яна, отобедав и поблагодарив, собралась в путь, то нашла вместо своей машины лишь хаотичную кучу деталей, в которой разве что человек, наделенный необыкновенной фантазией, мог узнать первоначальный артефакт, [34] если, конечно, мотороллер можно назвать таковым. Отец выглядел очень опечаленным, но когда стал объяснять, что карбюратор работал исправно и он решил осмотреть машину обстоятельнее, в глазах у него засверкали плутовские искорки, и даже если никто не высказался вслух, все поняли, что этот проказник умышленно и хладнокровно уничтожил Янино средство передвижения. К тому же он признался, что переоценил свои возможности; и хотя он действительно разбирается в моторах, в данном случае, к сожалению, вышла неувязка. Самому ему, видимо, не справиться, но Яна не должна тревожиться: его товарищ Йожо Пухлы знаменитый на всю округу автомеханик, и для него раз плюнуть собрать обыкновенный мотороллер. Правда, и тут есть одна загвоздка — нынче суббота, и Йожо играет в деревенском духовом оркестре на большом барабане, так что сегодня нельзя на него рассчитывать, а вот завтра он починит машину непременно, следовательно — все опасения побоку.
34
Произведение искусства (лат.).
— И что же, ей у нас ночевать? Что люди подумают?
Страх, который испытывала мать перед террором общественного мнения, вынуждал ее обороняться от надвигавшейся катастрофы.
Яна предложила выход из этого щекотливого положения:
— Я могу уехать поездом, а когда эта груда деталей опять станет мотороллером, пришлете его мне. — Однако насилу сдерживаемый смех выдавал Яну: поведение отца определенно льстило ее самолюбию.
— Глупости. Зачем попусту все усложнять? Переночуете у нас, и дело с концом. Вы хоть раз были на деревенском гулянье? — спросил отец, и этот вопрос безошибочно свидетельствовал о том, что к ремонту мотороллера он приступил с определенным умыслом.
Мать еще раз попыталась возразить:
— Надеюсь, ты не собираешься посылать их на гулянье?
Но как выяснилось, отец предвидел и это возражение:
— Не только они пойдут, это уж само собой, такая возможность Янке вряд ли скоро представится, но и мы с тобой, девочка, пойдем вместе с ними!
Матери волей-неволей пришлось согласиться, и даже после некоторого раздумья она признала, что в данной ситуации это наилучшее решение:
— Раз уж пойдут молодые, лучше и нам туда пойти, по крайней мере приглядим за ними, а то ведь невесть какие братиславские фокусы они могут выкинуть, еще нас, не дай бог, осрамят перед всей деревней, нет, нельзя рисковать, пойдем вместе с ними, ты прав, отец.
Решение было принято.
Дом культуры. Футболисты устраивают вечер. Зал битком набит. Вдоль стен расставлены столы и стулья, посередине — танцевальная площадка. На сцене — духовой оркестр. Славики с Яной сидят за столом неподалеку от музыкантов. На столе — бутылка вина, четыре рюмки. Яна, которую мать ни за что не хотела пустить на вечер в джинсах (что сказали бы люди), одета в ее цветастое платье, которое висело в шкафу уже лет двадцать, как ностальгическое воспоминание о той поре, когда мать была куда стройнее. Сейчас же она — полная женщина, на полголовы выше Яны, но старое платье после небольшой переделки сидело на Яне точно влитое. Платье доходит ей до икр — местные девицы, поголовно затянутые в джинсы, пристально оглядывают ее — это, стало быть, последний визг братиславской моды! Вот так по необходимости Яна в Горном Лесковце стала законодательницей моды «мили». Уже нет сомнения, что на ближайшем вечере миди-юбки станут гвоздем сезона. Как выяснилось, обе носят и туфли одного размера. На Яне — материнские лодочки на низких широких каблуках. Поистине неисповедимы пути к сердцам потенциальных свекровей — Яна завоевала сердце матери экипировкой. Еще днем мать видеть ее не могла, а теперь они сидят здесь в трогательном согласии. Мать любуется Яниной свежестью и молодостью, похоже, гордится ею и даже более — души в ней не чает, хотя, по правде сказать, единственное, что их связывает, — это платье и лодочки. Мать пошла еще дальше: попросила Яну называть ее не пани Славикова, а тетя и, улучив минуту, доверительно поделилась с Петером:
— Я ошиблась в ней, это скромная, хорошо воспитанная девушка, она даже не мажется. — Яне еще не нужно подкрашивать свою и без того свежую розовую кожу. Мать это ценит, ведь и она не красится и, несмотря на это, выглядит для своих лет вполне привлекательной. Правда, тогда никто из них не мог и предположить, что мать какое-то время спустя смертельно возненавидит свой «смешной, старомодно деревенский идеал расплывшейся бабы», что после недолгого пребывания в Братиславе
В чем дело? Кто себе позволяет взять у нее из-под носа полный бокал? Ага, Петер! И этот ведет себя как охламон. Станцевал с Яной и тотчас скантовался со старыми дружками, ну ясно, футболисты, его знаменитые товарищи по команде, одна пьянь. Стоят у буфета и галдят как нанятые. Весь в отца, студент, а по виду ничем от них не отличается. Да и оделись оба так, по-деревенски, даже пиджака не накинули, недоумки чертовы, носятся здесь, вся грудь нараспашку, а еще, дескать, интеллигенты…
— Тебе бы надо передохнуть, — говорит Петер, мягко улыбаясь. — Видишь все в кривом зеркале. Знаю, что у тебя на уме, когда вот так поводишь глазами и презрительно опускаешь уголки губ. Наверное, ты уже возомнила себя госпожой министершей, для тебя здесь все не на должном уровне. Принесу-ка я тебе «сантовки». [35]
35
Безалкогольный напиток типа лимонада.
Он будто холодной водой мать окатил — такой у нее сделался вид. Петер, наблюдая за матерью уже изрядное время, понял, какая тяжелая внутренняя борьба происходит в ней — отругать его, сопляка паршивого, или… и вдруг она улыбается.
— Дуралей ты, глядишь, из тебя и получится толк, как это ты угадал, что во мне делается, — восторженно качает она головой. — Принеси-ка мне «сантовки», должно быть, вина я лишку хватила.
Настроение у Петера было неважнецкое. Размолвка с Яной, вызванная его нелепым поведением, мучила его. И постепенно, по мере того как развивались события и уменьшалась пропасть между Яной и матерью (с отцом Яна мгновенно нашла общий язык), росла его досада; он ощущал себя пятой спицей в колеснице. Петер попытался наладить с Яной прерванный контакт, но та подчеркнуто не замечала его. Он понимал: она с полным правом могла чувствовать себя обиженной; он ведь отступился от нее, да, предал ее. Как последний подонок. Как я мог так подло струсить; конечно, это задело ее. Теперь наши отношения уже никогда не станут такими, как прежде. И все-таки нет худа без добра: только сейчас, когда все уже, по сути, было потеряно (он не сомневался, что сегодняшний день Яна ему не простит), он в полную меру осознал: то, что до сих пор казалось ни к чему не обязывающей дружбой, приятно освобожденной от всех обязательств, на самом деле обязывало гораздо больше, гораздо больше, чем он себе представлял. Только теперь он понял, что значит Яна в его жизни, да, он понял, что любит ее. Туда-растуда твою птичку! Как это ей объяснить, когда она явно не нуждается ни в каких моих объяснениях. Он пытался совладать с собой, утешиться вином, разговорами с прежними товарищами, но вопреки своему желанию плюнуть на все, что было между ними, первый раз в жизни испытывал то, над чем всегда смеялся и что считал фальшивыми, комично сентиментальными выдумками жалких романистов, — называлось это, кажется, муками любви. Он смотрел на Яну, как мило, беззаботно, с редкой естественностью она веселится, одаренная способностью завязывать дружеские непринужденные отношения, но на сей раз чувствовал какой-то горький осадок. Сегодня он ревновал к этому ее удивительному дару сближаться со всеми подряд. Противно! Это казалось ему безвкусным, рождало в нем неприязнь, даже отвращение. И то, что она окружена всеобщей любовью — уж не достигается ли это банальным, пошлым кокетством? В своей озлобленности он начинал ей приписывать корыстные, расчетливые умыслы, хотя в глубине души не без насмешки над самим собой сознавал, что несправедлив к ней. Надо бы подойти и объяснить все, не может же она думать, что я и вправду такой идиот, каким сегодня мог показаться. Да, это была почти непростительная, но все-таки — принимая во внимание обстоятельства — понятная минутная слабость.