Конец бабьего лета
Шрифт:
— Входи, мама.
Мария видела, как волновался внешне спокойный Гриша, как настороженно следила за ними Клавка.
— А мы заявление подали, — шумно сказал Гриша.
— По-людски бы надо, — перевела дыхание Мария. — Со свадьбой, чтоб честь по чести. Хоть и хлопотно — не беда.
— Чего там, в город съездим. — Гриша смотрел на мать счастливыми глазами. — Отца попрошу…
Мария немного помолчала, а затем сказала:
— Обойдемся без него, сынок.
— Зря ты, мама,
— А меня… не жалко? — спросила Мария и заплакала.
Клавка и Гриша бросились к ней.
— Да мы тебя, мама, вовек не оставим, — говорила Клавка и тоже плакала.
Гриша успокаивал их, как мог.
Артемка сидел на табурете, опрокинутом на бок, растягивал меха гармони. Дети плясали. Артемка играл вдохновенно и на ребячьи забавы смотрел с восхищением.
Иван вошел в хату, остановился у порога.
— Погуляйте, детки, пока мы с дядей за жизнь нашу прекрасную поговорим, — откладывая в сторону гармонь, сказал Артемка.
Дети побежали из хаты. Старший прихватил гармонь. Музыка, детские голоса доносились со двора.
— Ты с ними к самодеятельности готовишься, что ли? — пошутил Иван.
— У меня, мил друг, каждый день самодеятельность… С той поры, как Алена перестала на ферме работать, спасу от ее разговоров нет. Раньше я как-то и не подозревал, что бабы говорят много. Ой, говорят! Радио и то отдых имеет, но, кажется, приходит конец ее разговорам. Мария опять ее на ферму берет.
— А я к тебе по делу, — сказал Иван.
Артемка хмыкнул, понимающе подмигнул Ивану:
— Лошаденка не иначе как опять требуется?
— Ситуация у меня… хреновая…
— Ну-у, с бабой, что ли?
— Угадал. Выперла.
— Ерунда, — возразил Артемка. — Обычно фордыбачит и цену гнет.
— Да нет, вроде отставка полная.
— А ты не спеши. Меня сто раз в году Алена гонит, а я все, как видишь, на своем месте.
— А жить где?
— У меня, к примеру.
— Спасибо, брат! — От полноты чувств Иван обнял Артемку.
В хату ввалилась Алена с детьми.
— А-а-а, детей выпроводил, а сам пьяницу подобрал!
— Извиняй, Тарасовна, — заговорил Иван. — Заглянул вот…
К общему удивлению, Алена не рассердилась и даже подсела к столу.
— А я не признала тебя, Кириллыч, богатый будешь. Хорошо, что вернулся, трудно Марии.
— На квартиру Кириллыч просится, — сразу вставился Артемка.
Иван кивнул. Лицо Алены начало каменеть.
— Временно… до полного мира и согласия с Марией, — поспешно выкрутился Иван.
Алена поджала губы.
— Нет, Кириллыч, не по-соседски это. Так что извиняй, ищи в другом месте.
Берестень
— А ты раздобрел, — ответил Иван на рукопожатие Берестеня.
— Так мне же премия за привесы положена, — шутливо приветствовал Берестень Ивана.
Сели за стол.
— Вернулся вот…
— Слыхал.
— Следственно, работа требуется.
— Подыщем. Тебе какую?
— Предлагай, выберу по вкусу, — панибратски сказал Иван.
— В колхоз сначала оформиться надо, — напомнил Берестень.
— Гони бумагу, заявления не забыл как пишутся.
Берестень внимательно смотрел на Ивана, что-то припоминая:
— А… с Марией у тебя как? — спросил неожиданно.
— Это мое личное, разберусь.
— Личное-то оно личное, да не совсем. В колхоз принимает правление, а Мария — член правления и ежели она будет несогласная…
Иван чувствовал, как почва уходит из-под ног.
— Что же мне, рабу божьему, делать?
— Об этом у себя спроси. Не надо было из колхоза бегать. Я тебе когда-то советовал.
— Что было, то прошло.
— На городских баб потянуло.
— Ты бы хоть помолчал. Сам меня на эту распрекрасную дорожку толкнул.
— Я?! Ну и нахал ты, брат…
Берестень даже засмеялся.
— Напрасно обнахаливаешь, — вскипел Иван. — Забыл, кем я у тебя по штатному расписанию проходил? Доставалой! А за красивые глаза дефицит не достанешь… Ресторан, кафе или просто забегаловка…
— Да ты красиво жил, я и не знал.
— Смеешься теперь. Домов понастроил, индустриализацию развел, слияние с городом…
— Уж не на твои ли ресторанные дела все это? — расхохотался Берестень.
— Да, Иван знает почем фунт лиха! Нахлебался за свою жизнь, набегался…
— Врешь! — крикнул Берестень. — Все ты врешь!! Ты от трудной жизни нашей бегал. На легкий хлеб. От жены, от детей бегал. К чистеньким, которые духами пахнут, а не хлевом. Человека в себе замарал, а теперь виновных ищешь?! Да ты мне сейчас без всякой надобности, потому что — дезертир, и нет у меня к тебе сочувствия.
Иван тяжело поднялся:
— Поговорили… Эх, Петро… может, ты и прав, но уехать я все равно не могу.
Иван толкнул калитку. Вошел во двор. Во дворе стояло несколько бочек. На одну из них Груша набивала обруч.
— Бог в помощь, — бросил Иван, оглядевшись.
— Теперь не только мужики, по и бог забыл бондарское дело, — ответила Груша, ничуть не удивившись появлению Ивана.
У дома, на лавке, лежали с десяток беленьких свежеотструганных ложек. Сушились на солнце.