Кондотьер

Мах Макс

* * *

В дорогу отправились лишь под утро. По идее, должно было светать, но не в Петрограде, и не в это время года. Послышались звуки команд, захлопали двери вагонов, и состав тронулся, оглушив станцию басовитым гудком. Клубы пара поднялись снизу, из-под колес поезда, лязгнули стальные сочленения вагонных стяжек, и освещенное желто-оранжевым электрическим светом здание вокзала медленно поползло прочь.

«Ну, слава Богу!» — Натали устала ждать, хотя и не знала, чего, собственно, ждет.

Отправления поезда? Но поезда всего

лишь инструменты судьбы. Они перемещаются, перемещая вместе с собой своих пассажиров, в пространстве и времени: отсюда туда, из прошлого в будущее. Впрочем, начало движения содержит в себе, как утверждают философы, намек на его продолжение, и на окончание тоже. Что было, что будет, чем сердце успокоится… Возможно, Натали всего лишь торопила неспешно надвигающееся на нее будущее? Спешила в Новогрудок, в завтра, в сладкий хаос неопределенности? Возможно. Но что именно сулило ей это будущее неопределенное? Расстрел по ускоренной процедуре у какой-нибудь случайной стены? Суд и каторгу за попытку государственного переворота? Смешно, ей-богу! Ее — сознательную революционерку и активного члена анархистской боевой организации — расстреляют или сгноят на каторге совсем не за то, за что следовало, если, разумеется, следовало вообще. Но, может быть, там, в Новогрудке, в будущем, отливающемся сейчас в ощутимую реальность времени и места, Натали ожидает то, чего прежде недодала ей судьба? Беззаботная жизнь среди сильных мира сего, шелка и бриллианты, роскошные дворцы, наподобие Казареевского подворья в Петрограде, салон-вагоны, породистые лошади, дорогие авто?

Картины возможного будущего промелькнули перед глазами, и ушли в ночь. Туда же, куда убегали оставшиеся на перроне фигурки провожающих: морских и армейских офицеров, жандармов, газетчиков и людей в дорогих пальто и фетровых шляпах с широкими полями.

«Да, пропади все пропадом!» — Натали просто ждала, когда, наконец, застучат по рельсам колеса проклятого поезда, а о том, что ждет ее в Новогрудке, если и думала, то лишь мельком, пытаясь — назло охватившей ее вдруг нервозности — мыслить логически, рассуждать холодно и здраво.

Фактически, она впервые за эти несколько странных дней оказалась предоставлена самой себе. Никто ее не тревожил, не звал и не подгонял. Не приценивался к ней и не загонял, словно зверя на псовой травле, не завлекал и не пытался обмануть. На время, на час или несколько, — Натали не знала, как долго продлится совещание, в котором участвовал Генрих, — она осталась одна. Сидела в кресле у окна, в пятне света от настольной лампы под абажуром розового шелка, пила чай из стакана в серебряном подстаканнике, курила и думала.

А подумать было о чем. О себе, заплутавшей в трех соснах собственной судьбы. О Генрихе, возникшем жертвой покушения — только мишени на груди не хватало — и уведшем, не спросив, за собой, совсем не туда, куда она направлялась прежде. О России с ее помпезным величием и раздражающими своим постоянством несчастьями. О Революции. О судьбе и воле. О туманах над болотистой поймой Невы. О неудавшемся покушении на Крюковом канале. И о всамделешнем

военном перевороте, происходившем прямо на глазах Наталии, и при ее посильном участии, не без этого.

— И нет в наших делах ни благоденствия злодеев, ни страданий праведников! — Эту фразу она сказала вслух, но не смутилась, а лишь вздохнула, ощутив древнюю истину, заключенную в словах. Она не была уверена, что правильно воспроизвела цитату, но точно помнила, что слышала нечто подобное на семинаре по семиотике. Кто-то — возможно, это был приглашенный профессор из Дерпта, фамилии которого Натали не запомнила — привел в контексте обсуждения некий отрывок из книги средневекового талмудиста. Очень может быть, что речь там шла не о делах, а об осознании или понимании, но здесь и сейчас слова, сами собой сорвавшиеся с губ, показались ей именно теми, какие искало ее фрустирующее сознание.

— Что ж, эка невидаль — засада! — усмехнулась Натали, вспомнив по какой-то дикой ассоциации еще одну цитату. На этот раз из фильмы о «лихих двадцатых».

Она встала из кресла, подошла к буфетной стойке и, подняв полукруглую крышку из полированных планок красного дерева, испытующе — никак не менее — осмотрела подсвеченные рубиновой лампочкой бутылки. Выбор, как и следовало ожидать, оказался достойным — что называется, на любой вкус. Но внимание Натали отчего-то привлекла бутылка ковенской старки.

«Двадцать лет выдержки… Однако!» — Натали уже совсем было решилась напиться в одиночестве, но намерения свои изменила под влиянием «разумных доводов» и женской интуиции. Идея, пришедшая ей в голову, была куда интересней, имея в виду не только предполагаемое удовольствие, но и возможные выгоды.

«Посмотрим, посмотрим… — она отставила бутылку в сторону и пошла к двери салона. — А то даже противно! Обычная подстилка в расстроенных чувствах получается, а не сознательный боец революции!»

Выйдя в общее пространство салон-вагона, Натали огляделась. Она надеялась, что штаб Генриха не спит. Так оно и оказалось, хотя кое-кто и подремывал тут и там в креслах и на диванах. Но куда больше нашлось таких, кто занимался делом. За расставленным на столах полевым оборудованием — радиостанции в ящиках с камуфляжной раскраской — работали сразу несколько операторов связи, стучал что-то срочное на механической пишущей машинке немолодой мужчина в очках с круглыми линзами, склонились над картами люди в статских сюртуках, но с повадками военных профессионалов.

— Баронесса! — Людвиг моментально оторвался от бумаг, которые он просматривал, устроившись на откидном сидении в углу, и улыбнулся Натали. — Чем могу быть полезен?

— Вы можете уделить мне две минуты?

— Две?

— Две просьбы, и обе важные, — мягко улыбнулась Натали.

— Наедине?

— Вы весьма проницательны, майор… полковник?

— Майор, — он встал и, сложив бумаги в стопку, прошел за Натали в их с Генрихом личные апартаменты. — Итак?

— Людвиг, — Натали не стала ломать комедию, не тот перед ней стоял человек, — вы ведь выяснили, кто я такая?