Кондотьер
Шрифт:
— Где сон мой красивый, — со странным выражением глаз и не менее странной интонацией процитировала Наталья. — Где счастья черед? Не нынче — быть может, Хоть завтра сверкнет?
— Кому принадлежит теперь Казареевское подворье? — спросила она вдруг.
— Хороший вопрос… — Генрих вспомнил, как всего несколько дней назад переходил мост Витовта Великого и увидел речной фасад дворца. — Полагаю, казне. Хотя… Черт его знает! Возможно, замок в управлении Министерства Двора… Надо бы выяснить, наверное, но это долгая история: имущественные дела, Наталья Викторовна, порой,
— Да, наверное… — Наталья перевела взгляд с кровати на зашторенное окно, за которым мелькали огни, раздавались приглушенные голоса, топот сапог по перрону. Состав готовился к отбытию, но все еще оставался на месте. — Я слышала, что «с казной тягаться, лучше сразу удавиться», но это ведь не про тебя?
— Хочешь жить в Казареевском подворье?
— Звучит двусмысленно, — она повернулась лицом к Генриху, встретила его взгляд, чуть раздвинула губы. Не улыбка. Намек на нее.
— Да, нет, — пожал он плечами, сохраняя на лице выражение «слабой заинтересованности вопросом». — По-моему мы все уже решили. Ты остаешься со мной, не так ли?
— Романтик из тебя никудышный, князь! — все-таки улыбка, а не оскал.
«Уже хорошо!»
— Но ты ведь со мной не из-за этого, — он тоже улыбнулся, но осторожно.
«Словно, снайпера опасаюсь…»
— Я с тобой по ошибке, — ее лицо менялось сейчас так быстро, что и не уследишь. Вернее, не успеешь прочесть. Что означает это выражение или то? Но факт, каждое новое выражение — злость, растерянность, гнев или безумие — каждое легкое и стремительное движение ее души меняло облик Наталии самым решительным образом.
— Что ж, ошибки бывают разные… Но если мы станем возвращаться к этому по два раза на дню, у нас, Наташа, времени больше ни на что не останется, как думаешь?
— Думаю, ты прав. Я только…
— Скажи, — Генрих решил, что имеет право спросить Наталью о том, что с ней теперь происходит. Не на прямую, нет, но все-таки спросить. — Скажи, как ты выжила в подполье? Семь удачных покушений, три экса… Красную Ульрику взяли на четвертом деле, а ты…
— А я не психовала, Генрих, — Наталья вопросу не удивилась, ответила сразу. — Не философствовала, не делала заявлений для печати… — Показалось, или в ее голосе прозвучала нотка сожаления? — Не рефлектировала. Не сомневалась. Я, собственно, и не жила, так что и выживать, вроде бы, не к чему.
«Вечная мерзлота… — вспомнил Генрих рассуждения одного старого каторжника. — Крепкая, как сталь — ломом не возьмешь. Но, если пригреет солнце, поплывет, не удержишь. Болото».
— Завтра утром, — Генрих достал папиросы и протянул пачку Наталии, — во всех газетах будет пропечатано, что баронесса Цеге фон Мантейфель встречается с князем Степняк-Казареевым.
— Так это мы так встречаемся? — Наталья взяла папиросу и покрутила ее в пальцах. Глаза ее ожили, на губах расцвела улыбка.
— Да, похоже, что так! — он зажег спичку и протянул женщине трепещущий на слабом сквозняке огонек. — Закуривайте, барышня! Но не надейтесь на снисходительность газетчиков. Обязательно напишут, что ты моя любовница.
— Даже так? — нахмурилась, было, она.
— Ты что газет не читаешь? — удивился он.
— Такие — нет. Так что они там напишут? — ее глаза сузились и потемнели, крылья носа вздрогнули, губы разошлись, обнажая зубы.
— Скажут, что я стар и немощен, и что тебе то и дело приходится пускать в ход свои уверенные пальцы лучницы и…
— А про губы? Что они скажут про губы? — рот Натали приоткрылся, и между зубов мелькнул кончик языка.
— Подожди! — попросил Генрих. — Я только закрою дверь….
Но обстоятельства приступу страсти не благоприятствовали: едва Генрих шагнул к двери, в нее постучали.
«Ах, как не вовремя!» — но вовремя такое, кажется, не случается никогда.
— Ваше сиятельство! — голос Людвига звучал глухо, но разборчиво. Все-таки тонкая пластина оправленного в бронзу полированного дерева звук почти не держит, или держит, но плохо, что, в сущности, одно и то же. Другое дело, когда состав на ходу, шум движения способен заглушить даже стоны влюбленной женщины, однако поезд все еще стоял у перрона.
— Называй меня командиром, — Генрих открыл дверь и хмуро глянул на Людвига, — лады?
— Как скажешь, командир! Ты же знаешь, я не стал бы вас тревожить, но обстоятельства…
— Дай, угадаю! Меня хочет видеть профессор?
— Да, через двадцать минут в салон-вагоне. Приватный разговор тет-а-тет, так сказать, и совещание в расширенном составе.
— Через двадцать минут? — все дело в интонации, а ею Людвиг распоряжался, как хотел. Когда хотел.
— Да, ровно в час пополуночи.
— Но стучал ты не поэтому?
— Командир!
— Ладно, ты прав! Переходим ко второму акту Марлезонского балета, итак? — Генрих уже понял, что остаться наедине с Натали не удастся. Во всяком случае, не этой ночью. Не в этой идиотской суете и сумятице.
— У вас посетители, — Людвиг сделал скорбное лицо, но он не насмешничал. Так он все это и воспринимал. Сочувствовал Генриху, но вынужден был следовать протоколу.
— Много?
— Очередь выстроилась, но троих я рекомендовал бы принять.
— Бекмуратов?
— Так точно, командир! Как и следовало ожидать.
— Человек предполагает, — вздохнул Генрих, — зови!
Он постоял мгновение в дверях, раздумывая над тем, кто на самом деле «придумывает эти истории», но кроме Бога на ум никто не приходил. Разве что ангелы небесные или черти из преисподней.
— Как считаешь, — повернулся он к Наталье, — бог есть?
— Мне приготовиться к новой порции неприятных открытий? — она так и осталась стоять там, где оставил ее Генрих. Стояла, выпрямившись и чуть расставив ноги в сапожках из бордовой кожи, смотрела. Ни раздражения, ни разочарования, лишь холодноватый — почти «праздный» — интерес.