Концессия
Шрифт:
Пароход продолжал подниматься и опускаться.
Секретарь хмурился над газетами. Люди жили своей жизнью. Всходило солнце, светили ночью звезды, море шевелилось, наполненное рыбой и чудовищами. В Японии секретаря ждали женщины. Через час секретарь уступил качке, угрюмости тумана, бросил вырезки, лег на койку и, думая о женщинах, заснул.
Каюту наполняли усиливающийся шорох моря и прерывистое, ухающее посапывание спящих.
Туман сопровождал пароход до половины пути. Здесь он стал сквозист, подвижен и, наконец, остался сзади. Судно окунулось в голубые воды, в живую крепь соленого ветра.
Отдаленный,
Яманаси приехал на источники к девяти часам. Ему хотелось в одиночестве полюбоваться на горы, на долину, полежать в тени сосен. Понежиться в горячих ваннах и приобрести тот покой и невозмутимость, которые необходимы в решительные минуты жизни.
Но на горячих источниках Яманаси встретил Каная.
Почтенный агент сидел без одежды на корточках и щурился на воду. Солнце прыгало по его жирным белым плечам и круглой спине.
На шорох шагов агент обернулся, лицо озарилось детской радостью, и он приветствовал Яманаси-сан по старому японскому обычаю — лбом в землю, что, впрочем, для него, отдыхающего на корточках, было даже удобно.
Яманаси разделся, присел рядом с Канаем и так же, прищурившись, стал наблюдать игру ряби в источниках, колыхание воздушных массивов над долиной и легкое пение немногочисленных птиц.
Канай подумал про него: «Живот больно тяжел, — мало движения, не занимается спортом», — и похлопал себя по высокой груди и крепкому животу.
— Дела в Японии идут так, — сказал он. — Поставщики неводов, кунгасов и тары ответили отказом на ваше обращение из Владивостока. Они будут продавать русским невода, кунгасы и тару, но по повышенной цене.
Яманаси почувствовал, как прекрасный, играющий на подъемах к полудню мир сразу исчез.
Яманаси без пересадки оказался в Хакодате, Цуруге, Владивостоке, Хабаровске, во всех местах, где билась напряженная политическая жизнь и не признавала ничего остального.
Нечего было больше делать на берегу, — разве можно наслаждаться природой, когда взволнован?
Он поднялся, взглянул на свои тонкие ноги и стал осторожно спускаться по маленьким ступеням в воду. И уже стоя в воде, покряхтывая и потирая грудь, ноги и живот, крикнул Канаю:
— Они что же думают? Думают, «Мицу-коси» упала и не встанет? Четверть ее участков захватили большевики, три четверти — ловкие соотечественники. Что же они думают?.. Яманаси окончательно беспомощен? Он будет заворачивать рис и селедку в свои акции? Он уступит за копейку заводы, аппарат и рынки? И почему? Потому что нашелся ловкий соотечественник, которому захотелось снять яблоки с дерева, посаженного не им?
Он уже стал на колени, чтобы беспощаднее и неотразимее громить антинациональную клику, но в это время к источникам вышло еще трое акционеров: Морио, Семенци и Хосоя.
— А вы уже,
— Я только что услышал новость, которую, впрочем, ожидал с такой же уверенностью, как и сегодня утром солнечного восхода. Что вы скажете на это?
Хосоя прищурился. Два передних его зуба были облачены в золото, маленькие усики тянулись к ноздрям, в руке болталась тонкая трость с набалдашником из слоновой кости. Среди соратников Яманаси он был наиболее горяч.
Хосоя поднял трость и прижал набалдашник к зубам.
— У меня есть план...
— «Уда» и «Номура» организуют новую ассоциацию рыбопромышленников, — прервал его Канай.— Вчера меня расспрашивали, сколько рабочих на рыбалках «Рорё Суй-сан Кумиай» в этом году и не было ли перебоев в связи с событиями. Я их успокоил, сообщив, что всю подготовительную кампанию ассоциация провела нормально и что, повидимому, она не готовится никому уступать своих прав: ни «Уда», ни большевикам. На меня посмотрели подозрительно. Но в чем можно подозревать Каная, имеющего дела со всеми?
Он пошарил рукой возле себя и около ступни нашел черный эмалевый портсигар с серебряным китайским драконом и маленькую красно-желтую коробочку спичек.
Хосоя разделся. Без одежды он оказался худым, слабогрудым господином.
— У меня есть план, — повторил он.
— Плавы Хосоя-сан всегда воинственны, — заметил Семенци.
— Сейчас он изложит свои планы, — крикнул Яманаси, делая круг в бассейне и напоминая огромную желтую жабу. — Я кончаю...
Через четверть часа они заседали в легких кимоно на площадке среди всех сортов хвои и передавали друг другу тонкости происшедших событий.
Хосоя сообщил, что министерство разделилось на две части: одна — за политику «Рорё», другая — против. И если сделать решительный шаг, правительство вынуждено будет поддержать престиж японского торгового класса.
— Мы объявляем рыболовство в камчатских водах свободным, — сказал он.
Яманаси хлопнул его по колену и засмеялся:
— Вы, Хосоя-сан, возвращаете мне хорошее состояние духа. Вы всегда думаете так же, как я, но только на чуточку дальше. Вот эту чуточку отрезать (Яманаси шевельнул пальцами, точно ножницами) — и все будет отлично. Я тоже надеюсь на благоразумие министерства. Но не нужно делать опрометчивого шага, определим наше положение. Я думаю, «Номура» обеспечил единство мыслей в нашей организации, и на завтрашнем собрании мы примем историческое решение.
Канай сидел возле него и усиленно пускал в голубое небо голубые струйки. Единственный человек, перед которым он искренно благоговел, был Яманаси. Его планы, размах его завоевательных фантазий, его патриотизм — все это было как раз то, что хотел воспитать в себе Канай. Если бы это было старояпонское время, Канай надел бы вчера свои лучшие одежды, вышел бы на улицу, по которой с парохода должен был проезжать Яманаси, и там в утренней тишине и пустынности совершил бы обряд поклонения. Но теперь все это устарело. Теперь полнота чувств Каная выражалась в блеске его глаз и усиленном курении.