Концессия
Шрифт:
Всю ночь натягивали поперек улиц лозунги. С раннего утра потекли демонстранты, сначала неорганизованные. Они, как волны, запруживали улицы, и крики и возгласы их неслись в посольский квартал.
Потом пошли колонны профсоюзов. Бамбуковые трости с хвостами лозунгов, плакаты, велосипедисты с иероглифами на спинах.
Шли текстильщики, наборщики, водовозы, уборщики улиц, шли трамвайщики, бросив на улицах вагоны трамвая. Шли рабочие телефонных станций, шоферы и служащие муниципалитета. Шли швейники китайского
И, наконец, крестьяне. Те самые крестьяне, с которыми так много разговаривал Чен. Пришли земледельцы подпекинских равнин со своих рисовых и пшеничных полей, пришли скотоводы Западных холмов...
И шли отряды красных пик. Невооруженные, они шли рядами, с красными лентами на рукавах курток. Впервые они вышли из своих пшеничных и гаоляновых трущоб.
Но впереди всех были студенты, направляя демонстрантов к посольскому кварталу, на его главную улицу, чтобы поняли японцы, англичане и американцы, что миновали времена покорности и рабства.
Американская конница расположилась за Стальными воротами на Легашен-стрит. Карабины и маузеры. Легкие пробковые шлемы на головах. Прошла рота японской пехоты, сипаи, английская пулеметная команда.
Сколько же их?
Даже у студентов невольное замешательство. Даже самые бесстрашные чувствуют волнение и нерешительность...
И группа студентов начала обходить Стальные ворота. Она могла увлечь всех.
— Не нужно обходить! Это — уступка! — кричит Чен.
В эту минуту замешательства выбежала из студенческих рядов девушка. Тонкая, с темносиними глазами, в черной юбке, в белой студенческой куртке.
Она схватила знамя, заколебавшееся перед посольским кварталом, вырвала его из рук знаменосца и побежала к воротам.
Разве можно было оставить ее одну?
Вся толпа рванулась за ней.
Ожидали ружейного залпа, пулеметного огня... Но люди уже перешагнули через порог, называемый страхом. Теперь они были господами над жизнью и смертью. Должно быть, поэтому американцы осадили коней, англичане и японцы опустили винтовки.
Чен видел, как девушка со знаменем почти проскочила между створками ворот, но удар кулаком в грудь отбросил ее. Она пошатнулась, знамя в руке ее дрожало. Ворота захлопнулись.
Тысячеголосый рев стоял над улицами, когда Чен подбежал к студентке. Он увидел темносиние глаза и нежный подбородок. Тонкие пальцы сжимали древко. На крышах башен показались китайские полицейские с пожарными шлангами.
Лакеи и предатели! Ряды демонстрантов дрогнули. Они не отступили перед американскими пулеметами, но перед пожарными шлангами своей полиции отступили. Одно — высокая святая смерть, другое — оскорбление.
Но дело в сущности было сделано. Империалисты и предатели увидели силу народа, и сам народ ощутил ее.
На обратном пути Чен шел рядом с девушкой. Ее имя Лю Пинь-ян. Она училась
Разговаривали коротко, поглядывая друг на друга и улыбаясь.
— Вы ненавидите англичан?
— О, конечно!
— А как ваши родители?
— Ненавидят тоже, но отец служит в английской конторе.
— Вы живете дома?
— Нет, нет, конечно, нет.
— Я провожу вас до колледжа...
Шли по булыжной мостовой, потом свернули на немощеную улицу.
— Вы христианка?
— О, да! — синие глаза Лю блеснули. — Была христианкой, — прибавила она тихо.
— Долой христианство?
— Конечно!
Оба засмеялись.
Они вышли к английскому колледжу, двухэтажному зданию, занимавшему с садом целый квартал.
Попрощались и... стали встречаться часто.
Для встреч были уважительные причины. Демонстрация выливалась в бойкот, она захватывала все слои населения. По городу бегали рикши с плакатами: «Я не вожу японцев и англичан».
«Мы не торгуем с англичанами и японцами», — извивались ленты по торговым кварталам, поперек улиц, вдоль домов.
«Мы не разгружаем японских и английских пароходов».
Купцы сбывали за бесценок в Калган или какой-нибудь иной отдаленный город приобретенные ранее японские и английские товары.
Китайская прислуга покидала английские и японские семьи.
В ответ выползали английские броневики, отряды волонтеров с концессий маршировали по улицам.
Предатели из Гоминдана разгоняли демонстрации, полицейские вмешивались в толпы митингующих, поднимались дубинки, стреляли пистолеты. Каждый день можно было услышать о новых убийствах, но это не пугало, не усмиряло, а накаляло чувства.
Чен думал об отце. Иногда ему казалось, что они с отцом точно дерутся на поединке. Иногда ему казалось, что это именно отец посылает к нему полицейских и шпионов, потому что в эти дни шпики были постоянными посетителями студенческих комнат.
Возвращаясь после долгого отсутствия, Чен знал, что в его комнате или следы обыска или сам обыскивающий.
Обыскивающий рылся в книгах, пыхтел, морщил лоб и писал в тетрадке.
— Опять? — спрашивал Чен. — Вы же мне мешаете заниматься! В прошлый раз вы мне так всё перевернули, что целую неделю я ничего не понимал.
Шпик, одетый в шелковое китайское платье, с лицом благообразным и важным, поднимался от стопок книг.
— Я у вас в первый раз, в прошлый раз у вас был глупый человек. Что вы читаете, господин Чен?
— Все, что напечатано.
— Вот эти книги — чьи книги?
— Там же обозначены издательства и авторы. Ведь вы грамотный, посмотрите...
— Но кто их купил?
— У меня, господин шпик, нет агентов для того, чтобы следить по магазинам, кто какие книги покупает. У вас достаточно, следите сами.