Концессия
Шрифт:
— Почему? Я выросла во Владивостоке, и потом мы в техникуме знакомились с ними.
— Положим, катались и знакомились в школе, а починить и заново построить можете?
— Какой вы мне экзамен устраиваете! А вы можете?
— Дошел собственным умом!
Он перешагнул через борт полуразбитого кунгаса. На дне кунгаса кис пяток крабов, лежали длинные слеги и обрывки снастей.
Кунгас вмещал до шестнадцати тонн. Перед носом он несколько расширялся, что придавало ему устойчивость и позволяло без опаски нести парус. Четыре банки равной ширины,
— Хакодатский тип, — определила студентка, — японцы употребляют кунгасы двух типов: нагасакского и хакодатского. Первый больше, но второй устойчивее и прочнее.
— Насчет прочности что говорить, досочки чуть не прозрачны... А собраны мастерски, скреплены железными скобами и не требуют конопатки. Построить такой трудно, нужна сноровка... Вот у этого, смотрите, разворочен зад: был такой случай, наскочил на него катер. А что я хотел спросить: вы в нашей бригаде все время будете работать или перейдете в контору?
— Кто, я?
— И вы и другие студенты.
— Ну, что вы, смеетесь? Зачем в контору!
— Завхоз говорил, что вы и курибан будете?..
— Конечно.
— Ну, уж этому я не поверю... не всякий мужчина может быть курибаном. Соленое, как говорят, у них дело.
— Ведь вы не камчадал, что ж вы сомневаетесь в нас, девушках?!
Ветер заметно передвинулся. Теперь он дул с запада. Встречая на пути высокие горы, он винтом взлетал к вершинам и скатывался уже по эту сторону со снежных полей, охлажденный и еще более стремительный.
У маленькой плиты пять человек смолили невода. В овальном чане кипела смесь: две трети воды, треть смолы и столько же, для мягкости, жиру — дельфиньего, тюленьего, рыбьего. Смола была готова, и, втянув невод на желоб, рабочие большой кистью залезали в каждую ячею, заковывая ткань в блестящий пахучий лак.
Бригада Фролова — Зейд, Точилина и девять новых рабочих — сняла с вешал уже готовый, просушенный невод, погрузила на кунгас и погрузилась сама.
Береговой ветер успокаивал океан. За барами океан поворачивался совсем лениво. У горизонта лежала железная светлоголубая полоса, от которой били во все стороны солнечные лучи.
Советские рыбаки ловят лососевых ставным японским неводом накануки-ами (сеть, которую перебирают руками). Накануки-ами — огромный, открытый сверху ящик, напоминающий букву Т. Сторону его, обращенную к берегу, прорезают широкие входные ворота. От берега, с полусаженной глубины, идет крыло, перегораживающее ворота (ножка Т). Рыба, встречая крыло, поворачивает вдоль него в море, находит ворота и попадает в ловушку. Занавеси, запирающей выход, нет: лососевые мечутся по неводу, отпугиваемые открылками, хотя выход тут же: легкое движение хвостом, плавником и — свободное море. И многие спасаются. Советское законодательство запрещает употреблять кайрио-ами, страшную западню — «последнее слово техники», из которой выхода нет, откуда не могут вывести ни удача, ни сметливость. В кайрио-ами накладная сеть образует острый угол, и лосось из западни
— Как поставишь невод, так и рыбу поймаешь, — заметил Фролов, всматриваясь в воду. — Прежде всего смотри на дно. Тут, братишки мои, не должно быть ни впадин, ни кочек. Отлогие тени, песчаное дно, лайды — самые лучшие места... И боже вас сохрани от убоистых сторон.
Кунгас огибал оконечность полуострова, его остренькую песчаную стрелку.
— Здесь удобно, — решила Зейд, — теперь нужно искать течение.
— Струю, — поправил неводчик. — Струя — путь-дороженька, рыбья тропочка, по которой она торопится на свадебку... И нужно, чтобы крыло стало поперек ей.
Он вынул из кармана кусок дерева, привязал бечевку и бросил в море.
Дерево поплыло к юго-востоку.
Невод ставили несколько часов. Он раскинулся на ста метрах на небольшой глубине, едва покрывающей сетяной ящик.
Широким полукругом далеко в море чернели кунгасы, дежурящие у глубинных неводов.
— Не идет в этом году нярка, — заметил Фролов, всматриваясь в даль, — в нечетные годы ее всегда нехватка, а на этот раз и совсем нет... А рыба скоро пойдет, — добавил он, осматривая горизонт из-под ладони.
Бригада Фролова поставила невода и отправилась обедать.
— Почему ты согласилась прикрепить Тарасенко к жиротопке? — спросила Зейд Точилину.
— Но ведь кого-то надо?
— Совсем не надо. Все будут на жиротопке по очереди.
— Может быть, ты и права, но у Тарасенко неважное сердце.
— Ну, знаешь ли, «неважное сердце»! Для того, чтобы ездить через бары, не нужно особенного сердца. Не так трудно сидеть в катере.
— А если человек волнуется? Это, по-твоему, для сердца ничего?
— Удивляюсь тебе, Точилина. Ты потворствуешь людям, которые волнуются, переезжая через бары!
— Знаешь ли, Зейд, — сказала Точилина, — ездить через бары, действительно, опасно, и я не могу упрекать людей за то, что ездить через бары для них неприятно.
— По-моему, комсомол обязан растить бесстрашных людей. Не правда ли, Гончаренко?
— В общем, бесспорно, — сказал Гончаренко, — но иногда в конкретном случае, принимая во внимание, что это девушка... Знаешь ли...
— Никаких конкретных случаев для девушек, товарищ юноша!
Она заторопилась вперед.
В резиновых сапогах, в толстой спецовке идти было трудно и неловко. В лицо дул теплый ветер, вся обширная равнина от моря до гор в косых лучах вечернего солнца как бы совершенно исчезала, смешиваясь с воздухом.
«Узка, узка, нет крыльев за спиной», — думала Зейд о старосте.
Зейд и Точилина сразу же после своего знакомства в техникуме не поладили друг с другом.
Началось это из-за различного отношения к студенту Паше Орлову.
Паша Орлов, числившийся в бригаде Точилиной, был способен, но недисциплинирован. Он почти не учился, однако же зачеты получал по всем предметам как член бригады, которая отлично выступала с докладами и рефератами.