Концессия
Шрифт:
— Очень к чему, — отозвалась Зейд, ложась на кровать. Теперь она уставала так, что к концу дежурства не могла пошевельнуть ни одним суставом. — Тут жизнь человека на волоске, понимаешь?
— Что же хорошего? Посмотри, как ты похудела.
— Зато, Точилина, я буду знать эту опасную профессию и меня уж никто не обманет.
— А в чем тебя должны обмануть?
— Не знаю, может быть, и ни в чем...
— Видишь ли, скоро будут перевыборы старосты, потому что я, староста курса, не обязательно должна оставаться старостой группы практикантов, ты изложишь все мои ошибки, и я очень хочу, чтобы
— Из каких же?
— Не хочу говорить.
— Раз начала, изволь кончить.
— Я сказала достаточно ясно.
— Боже мой, какая дипломатия! — возмутился Гончаренко. — Чорт возьми, я сам пойду в курибаны.
— Только этого еще недоставало, чтобы вместо рыбного дела студенты занялись вытаскиванием лодок на берег! Могу тебя уверить, вытаскивание лодок на берег имеет весьма малое отношение к рыбному делу. Вытаскивание лодок могут усовершенствовать, придумают какие-нибудь гавани, и вся ваша каракурибанская доблесть окажется никому не нужной.
— Меня возмущает, с каким апломбом ты говоришь! Ведь Береза не возражал против того, чтобы я перешла в бригаду Павалыча.
Зейд сбросила туфли, стянула с себя комбинезон и окончательно улеглась. Над собой она не позволит командовать никаким Точилиным, она будет делать то, что должна делать комсомолка и советская девушка.
Погода на этом берегу постоянно менялась. Ветры то стихали, то принимались разгуливать над равниной и океаном. Небо чаще всего покрывали низкие слоистые тучи, где-то восточнее скапливались туманы и проползали белыми мраморными глыбами.
Дни календаря говорили о приближении хода кеты. Чайки и нерпы, которые не сверялись о времени по календарю, тем не менее тоже знали, что кета скоро появится. Огромными стаями носились чайки над морем, высматривая рыбьи косяки, нерпы и белухи шныряли в прибрежных водах. Исобунэ то и дело отправлялись на невода. Фролов четвертые сутки не показывался на берегу. Он жил на кунгасе в трех километрах от берега. Только в бинокль можно было усмотреть черную точку, которая обозначала его зыбкое жилье.
Однако невода были пусты, даже передовые отряды кеты не показывались еще у берегов.
К этому времени Зейд начала понимать море. Оно уже не представлялось ей хаотичным даже в самом хаотичном из своих проявлений — в движении волн, в прибое их. К своему удивлению, она увидела, что высота волн, напряжение их и сила чередуются в постоянной последовательности. Павалыч, ученик Кодзимы, усвоил японский счет волнам. И теперь Зейд с удивлением замечала, что если приметить самую маленькую волну, то самая сильная после нее будет пятнадцатая. Что это за таинственное дыхание моря: в прибой, в шторм, в штиль этот закон дыхания действует без изменения...
Это даже не был шторм, это был просто сильный ветер, когда нужно было принять кунгас с грузом соли. Шестнадцать человек бригады разворошили валы из гальки, мгновенно выросшие в метровую высоту, настлали гать из тонких жердей и держали наготове катки. Моторист паровой лебедки сидел в своей будке.
Серо-черные тучи почти касались волн, и не сразу можно было разобрать, где небо, где море. Тучи
Павалыч подал знак, и четыре курибана бросились в волны со стальным тросом. Они прошли сквозь волны, и только у самой черной вздыбленной кормы кунгаса показались их головы. Мгновенно тяжелая стальная петля взлетела на скобу, лебедка заработала, кунгас повлекло к берегу, и вот он уже на катках...
Зейд бежала со своим катком по шипевшей волне, сейчас она, в свою очередь, подложит каток...
Однако тяжелый кунгас двигался медленнее, чем рассчитал Павалыч, две лишние волны он пробыл в прибое, и последняя отхлынула о такой силой, что трос не выдержал и лопнул. Волна сейчас же посадила кунгас на гальку, опять подняла и отбросила от берега...
Павалыч закричал в рупор:
— Новый трос!
Около нового троса вместе с двумя другими курибанами оказалась Зейд. Больше поблизости не было никого, нельзя было ждать ни секунды. Зейд, ощущая подмышкой у себя трос, бросилась в волны вместе с двумя другими.
Она прошла сквозь грузную, тяжелую волну и вынырнула. Около себя она увидела еще голову, корма кунгаса взлетела и провалилась. Зейд снова нырнула и, вынырнув, оказалась возле кунгаса. Здесь была толчея волн, кунгас бросало из стороны в сторону. Зейд на секунду потеряла трос и смертельно испугалась, но курибан Зиновьев уже цеплялся за скобы кунгаса и старался забросить петлю на крюк. Одному сейчас это было непосильно. Зейд рванулась к нему, подала трос, и тут волна налетела сбоку, перевернула девушку и ударила ее головой и спиной о кунгас. На минуту она потеряла сознание.
Зиновьев ничем не мог помочь ей, он висел на тросе, удерживая его на крюке весом своего тела, ожидая момента, когда он натянется. Зейд понесло к берегу. Она то исчезала под водой, то появлялась, — так плывут люди, потерявшие силу. Нет ничего страшнее, как потерять силу в волнах прибоя. Ослабевшего человека волна крутит и бьет. Трос натянулся, Зиновьев скользнул в море, второй тоже плыл к берегу. Они шли под водой и потеряли Зейд из виду.
А Зейд то ныряла, то выскальзывала на поверхность. От слабости она заглатывала воздух вместе с водой, ее несло к берегу на гребне волны и должно было со страшной силой ударить о берег, а отбойной волной подхватить, отнести, чтобы через минуту ударить снова. В этом прибрежном котле она погибнет наверняка.
Павалыч, занятый приемом судна, не сразу заметил опасное положение девушки.
Три головы в волнах появились, две тут же исчезли, а третья продолжала оставаться на поверхности. Отбойная волна столкнулась с прибойной, и в этом хаосе исчезла третья голова.
Через несколько минут два человека показались на песке, они лежали: сейчас должен был обрушиться новый вал, который в своем хаосе мог увлечь их в океан. Они лежали, вонзив глубоко в песок свои ножи и держась за них. Когда волна отхлынула, они проползли несколько шагов и опять исчезли под новой волной. Наконец, они выбрались на берег. Двое мужчин, Зейд не было. Вдруг Зейд показалась на волне и снова исчезла в бешеной толчее. Павалыч кинулся в море...