Концерт для скрипки со смертью
Шрифт:
– Да, Оксфорд. Она привезла вас на квартиру, которую для вас подобрал Ронни Бреннер. Вы завели ее внутрь. Вы... – он тяжело сглотнул. Он не мог выговорить следующие слова. – Потом вы забрали с собой ее вещи и доехали в ее машине до Оксфорда, пересели в свою машину и уехали домой, где и уничтожили одежду. Я думаю, как вы это сделали? – Он секунду подумал. – Думаю, у вас есть какая-то печь? Что вы делаете с трупами животных, которых вам приходится усыплять? Я не думаю, что каждому владельцу так уж хочется самому хоронить своего любимца.
– В задней части хирургии есть печь, – заметил Хилдъярд,
Слайдер кивнул.
– Потом вам пришлось вернуться в Лондон и очистить ее квартиру, унеся все личные бумаги, чтобы после нее не оставалось ничего, что могло бы случайно рассказать о ее преступной деятельности. Но вы забыли о скрипке – о «Страдивариусе». Поэтому вы вернулись второй раз. Вы думали, судя по ходу вещей, что у вас еще очень много времени. Наверное, вы испытали шок, когда узнали, что ее так быстро опознали. Тогда вы запаниковали и убили старую леди...
Лицо Хилдъярда неожиданно выразило досаду.
– Мой дорогой инспектор, похож ли я на человека, который способен впасть в панику? Это вовсе не я убил старую леди, как вы изволили выразиться. Это как раз была бы плохая работа, ибо в этом вообще не было необходимости.
– В общем, эта смерть могла быть и результатом несчастного случая, – честно признался Слайдер. – Даже если у нас и не было в этом уверенности. Но ведь это же вы поработали над Томпсоном, так ведь? Он стал нитью, ведущей к правде, да и в любом случае, это был подходящий способ связать воедино все концы. Поэтому вы подогнали ее машину поближе к дому Томпсона, каким-то образом заставили написать предсмертную записку и перерезали ему глотку одним из ваших скальпелей. С вашей стороны было очень умно заметить, что он левша, пока он писал записку, и сделать разрез соответствующим образом. Мой друг сказал мне, что хирурги одинаково владеют обеими руками. Это правда?
– О, да. Иногда бывает, что оперировать приходится под таким углом, что правой рукой это делать невозможно. Лучшие хирурги могут работать обеими руками одновременно, держа в пальцах разные инструменты ради скорости работы.
Слайдер на некоторое время умолк, обдумывая следующий вопрос, и тут Хилдъярд прервал его размышления.
– Я удивлялся, как вы ухитрились опознать тело Анн-Мари столь быстро? Я читал в газетах, что она была полностью раздета и при ней не было ничего из вещей, по которым можно было бы опознать труп, и что ее никто не разыскивал.
– Натертость на шее, – объяснил Слайдер. Он по-прежнему чувствовал огромную усталость, и на мгновение прикрыл глаза. – Один из моих людей определил ее как характерную для скрипачей, так что мы опросили все оркестры, показывая ее фотографию.
– Ах, вот как! Понимаю, – задумчиво произнес ветеринар. – Должно быть, не было никакого способа замаскировать эту натертость...
– Нет. – Слайдер открыл глаза. – Но зачем надо было резать ее ногу? Почему вы не придали ее смерти естественный вид, вид самоубийства, например?
Часть самообладания Хилдъярда покинула его. Он явно возбудился, глаза его сузились и в них мелькнул проблеск скрываемых чувств – может быть, это была
– Я любил Анн-Мари. Вы даже не представляете себе этого! Она была моим созданием. Она была моим неофитом. Я воспитал и взлелеял все, что в ней было...
Он замолчал столь же внезапно, как заговорил, и глаза его похолодели. Он отвернулся и безразличным голосом закончил:
– Приказам сверху необходимо повиноваться, что бы каждый индивидуум ни думал о них. И повиноваться без всяких вопросов. Иначе – хаос. В бизнесе точно так же, как на военной службе.
– Бизнес! – Слайдер зашевелился, вырываясь из теплых объятий кресла и пытаясь сесть прямо. – Как вы можете называть это бизнесом?! Если вы действительно знали ее всю ее жизнь, как вы могли хладнокровно убить ее и теперь ничего не чувствовать, да еще называть это бизнесом?
Хилдъярд резко поднялся и навис над ним как башня, но Слайдер зашел уже слишком далеко, чтобы почувствовать угрозу. Крепкие пальцы забрали стакан из его руки, и он услышал холодный голос.
– Проклятие, я не должен был наливать вам так много. Наверное, вы уже прилично выпили перед приездом ко мне. Давайте, возьмите себя в руки, пьяный дурак! Теперь я не могу отпустить вас отсюда. Вы вообще не должны были появляться здесь. Будь я проклят, не надо было мне впускать вас.
И он все еще ничего не подтвердил, подумал Слайдер. Не отрицал, но и не подтвердил прямо. У него не было сомнений в вине Хилдъярда; но даже если дело было прекращено, ничто из его предположений не получило подтверждения. Нет свидетелей. Нет свидетелей? Сильная рука все еще лежала на его плече, сжимая его как в стальных тисках, и Слайдер сделал запоздалую встревоженную попытку высвободиться. Он не хотел ощущать на себе те самые руки, которые совсем недавно затянули обрывок провода на шее Ронни Бреннера.
– Вы даже не обеспокоены, не так ли? – спросил он в туманящей мозг ярости, – Вы вообще не человек, вы – чудовище! Вы говорите, что любили Анн-Мари, но вы убили ее только потому, что вам так велели. И вот вы убили и Ронни Бреннера, а потом вернулись сюда и зажгли огонь в камине, как будто это была обыденная поденная работа.
Неожиданно его плечи освободились. Хилдъярд резко выпрямился и уставился на Слайдера с неприкрытой тревогой.
– Убил Ронни Бреннера? О чем вы говорите?
– Вы выследили меня до его дома сегодня вечером и, когда я ушел, вошли туда и убили его!
Вид Хилдъярда был странен.
– Нет, – проговорил он, – Я сегодня нигде не был. Я весь день был дома.
– Тогда кто...
– Тихо! Слушайте! – Хилдъярд неожиданно напрягся, все его тело стало жестким, он вскинул голову, вслушиваясь в тишину дома. – Вы слышали это? – прошептал он. Слайдер покачал головой, наконец поймав взгляд Хилдъярда и наблюдая любопытную картину: с желтого лица, казалось, схлынула вся кровь, и оно сначало побледнело, а потом приняло восковой зеленоватый оттенок. Глаза ветеринара выступили из орбит, а губы непроизвольно приоткрылись, обнажая длинные зубы. Никогда раньше Слайдер не видел выражения такого ужаса на человеческом лице. Подобное зрелище не доставляло удовольствия.