Компромисс. Заповедник
Шрифт:
— Ну, прости.
Звоню Малкиэлю.
— Приезжай, ребенка сфотографировать в юбилейный номер. У Штейна сын родился. Гонорар, между прочим, двойной...
— Ты хочешь об этом ребенке писать?
— А что?
— А то, что Штейн — еврей. А каждого еврея нужно согласовывать. Ты фантастически наивен, Серж.
— Я писал о Каплане и не согласовывал.
— Ты еще скажи о Гликмане. Каплан — член бюро обкома. О нем двести раз писали. Ты Каплана со Штейном не равняй...
— Я и не равняю.
— Тем хуже для него.
— Ясно. Спасибо, что предупредил.
Говорю Теппе:
— Оказывается, и Штейн не подходит.
— У меня были сомнения.
— А кто меня, спрашивается, разбудил?
— Я разбудил. Но сомнения у меня были.
— Что же делать?
— Скоро еще одна родит. А может, уже родила. Я сейчас позвоню.
— А я выйду, прогуляюсь.
В унылом больничном сквере разгуливали кошки. Резко скрипели облетевшие черные тополя. Худой, сутулый юноша, грохоча, катил телегу с баком. Застиранный голубой халат делал его похожим на старуху.
Из-за поворота вышел Штейн.
— Ну, поздравляю.
— Спасибо, дед, спасибо. Только что Ленке передачу отправил... Состояние какое-то необыкновенное! Надо бы выпить по этому случаю.
«Выпьешь, — думаю, — с тобой... Одно расстройство».
Я не хотел его огорчать. Не стал говорить, что его ребенок забракован. Но Штейн уже был в курсе дела.
— Юбилейный материал готовишь?
— Пытаюсь.
— Хочешь нас прославить?
— Видишь ли, — говорю, — тут нужна рабоче-крестьянская семья. А вы — интеллигенты...
— Жаль. А я уже стих написал в такси. Конец такой:
На фабриках, в жерлах забоев.
На дальних планетах иных —
Четыреста тысяч героев,
И первенец мой среди них!
Я сказал:
— Какой же это первенец? У тебя есть взрослая дочь.
— От первого брака.
— А, — говорю, — тогда нормально.
Штейн подумал и вдруг сказал:
— Значит, антисемитизм все-таки существует?
— Похоже на то.
— Как это могло появиться у нас? У нас в стране, где, казалось бы...
Я перебил его:
— В стране, где основного мертвеца еще не похоронили... Само название которой лживо...
— По-твоему, все — ложь!
— Ложь в моей журналистике и в твоих паршивых стишках! Где ты видел эстонца в космосе?
— Это же метафора.
— Метафора... У лжи десятки таких подпольных кличек!
— Можно подумать, один ты — честный. А кто целую повесть написал о БАМе? Кто прославлял чекиста Тимофеева?
— Брошу я это дело. Увидишь, брошу...
— Тогда и упрекай других.
—
— Черт, настроение испортил... Будь здоров.
Теппе встретил меня на пороге.
— Кузина родила из шестой палаты. Вот данные. Сама эстонка, водитель автокары. Муж — токарь на судостроительном заводе, русский, член КПСС. Ребенок в пределах нормы.
— Слава богу, кажется, подходит. Позвоню на всякий случай.
Туронок сказал:
— Вот и отлично. Договоритесь, чтобы ребенка назвали Лембитом.
— Генрих Францевич, — взмолился я, — кто же назовет своего ребенка Лембитом! Уж очень старомодно. Из фольклора...
— Пусть назовут. Какая им разница?! Лембит — хорошо, мужественно и символично звучит... В юбилейном номере это будет смотреться.
— Вы могли бы назвать своего ребенка — Бовой? Или Микулой?
— Не занимайтесь демагогией. Вам дано задание. К среде материал должен быть готов. Откажутся назвать Лембитом — посулите им денег.
— Сколько?
— Рублей двадцать пять. Фотографа я пришлю. Как фамилия новорожденного?
— Кузин. Шестая палата.
— Лембит Кузин. Прекрасно звучит. Действуйте.
Я спросил у Теппе:
— Как найти отца?
— А вон. Под окнами сидит на газоне.
Я спустился вниз.
— Але, — говорю, — вы Кузин?
— Кузин-то Кузин, — сказал он, — а что толку?!
Видимо, настрой у товарища Кузина был философский.
— Разрешите, — говорю, — вас поздравить. Ваш ребенок оказался 400000-м жителем нашего города. Сам я из редакции. Хочу написать о вашей семье.
— Чего писать-то?
— Ну, о вашей жизни...
— А что, живем неплохо... Трудимся, как положено... Расширяем свой кругозор... Пользуемся авторитетом...
— Надо бы куда-то зайти, побеседовать.
— В смысле — поддать? — оживился Кузин.
Это был высокий человек с гранитным подбородком и детскими невинными ресницами. Живо поднялся с газона, отряхнул колени.
Мы направились в «Космос», сели у окна. Зал еще не был переполнен.
— Денег — восемь рублей, — сказал Кузин, — плюс живая бутылка отравы.
Он достал из портфеля бутылку кубинского рома. Замаскировал оконной портьерой.
— Возьмем для понта граммов триста?
— И пива, — говорю, — если холодное...
Мы заказали триста граммов водки, два салата и по котлете.
— Нарезик копченый желаете? — спросил официант.
— Отдохнешь! — реагировал Кузин.
В зале было пустынно. На возвышении расположились четверо музыкантов. Рояль, гитара, контрабас и ударные. Дубовые пюпитры были украшены лирами из жести.
Гитарист украдкой вытер ботинки носовым платком. Затем подошел к микрофону и объявил: