Компромисс. Заповедник
Шрифт:
— Ладно, — говорю, — мне пора...
В родильный дом ехать не хотелось. Больничная атмосфера на меня удручающе действует. Одни фикусы чего стоят...
Захожу в отдел к Марине. Слышу:
— А, это ты... Прости, работы много.
— Что-нибудь случилось?
— Что могло случиться? Дела...
— Что еще за дела?
— Юбилей и все такое. Мы же люди серые, романов не пишем...
— Чего ты злишься?
— А чего мне радоваться? Ты куда-то исчезаешь. То безумная любовь,
— Что значит — шляешься?! Я был в командировке на Сааремаа. Меня в гостинице клопы покусали...
— Это не клопы, — подозрительно сощурилась Марина, — это бабы. Отвратительные, грязные шлюхи. И чего они к тебе лезут? Вечно без денег, вечно с похмелья... Удивляюсь, как ты до сих пор не заразился...
— Чем можно заразиться у клопа?
— Ты хоть не врал бы! Кто эта рыжая, вертлявая дылда? Я тебя утром из автобуса видела...
— Это не рыжая, вертлявая дылда. Это — поэт-метафизик Владимир Эрль. У него такая прическа...
Вдруг я понял, что она сейчас заплачет. А плакала Марина отчаянно, горько, вскрикивая и не щадя себя. Как актриса после спектакля...
— Прошу тебя, успокойся. Все будет хорошо. Все знают, что я к тебе привязан...
Марина достала крошечный розовый платочек, вытерла глаза. Заговорила спокойнее:
— Ты можешь быть серьезным?
— Конечно.
— Не уверена. Ты совершенно безответственный... Как жаворонок... У тебя нет адреса, нет имущества, нет цели... Нет глубоких привязанностей. Я — лишь случайная точка в пространстве. А мне уже под сорок. И я должна как-то устраивать свою жизнь.
— Мне тоже под сорок. Вернее — за тридцать. И я не понимаю, что значит — устраивать свою жизнь... Ты хочешь выйти замуж? Но что изменится? Что даст этот идиотский штамп? Это лошадиное тавро... Пока мне хорошо, я здесь. А надоест — уйду. И так будет всегда...
— Не собираюсь я замуж. Да и какой ты жених! Просто я хочу иметь ребенка. Иначе будет поздно...
— Ну и рожай. Только помни, что его ожидает.
— Ты вечно сгущаешь краски. Миллионы людей честно живут и работают. И потом, как я рожу одна?
— Почему одна? Я буду... содействовать. А что касается материальной стороны дела, ты зарабатываешь втрое больше. То есть от меня практически не зависишь...
— Я говорила о другом...
Зазвонил телефон. Марина сняла трубку:
— Да? Ну и прекрасно... Он как раз у меня...
Я замахал руками. Марина понимающе кивнула:
— Я говорю, только что был здесь... Вот уж не знаю. Видно, пьет где-нибудь.
Ну, думаю, стерва.
— Тебя Цехановский разыскивает. Хочет долг вернуть.
— Что это с ним?
— Деньги получил за книгу.
— «Караван уходит в небо»?
— Почему — караван? Книга
— Это одно и то же. Ладно, — говорю, — мне пора.
— Куда ты собрался? Если не секрет...
— Представь себе, в родильный дом...
Я оглядел заваленные газетами столы. Ощутил запах табачного дыма и клея. Испытал такую острую скуку и горечь, что даже атмосфера больницы уже не пугала меня.
За дверью я осознал, что секунду назад Марина выкрикнула:
«Ну и убирайся, жалкий пьяница!»
Сел в автобус, поехал на улицу Карла Маркса. В автобусе неожиданно задремал. Через минуту проснулся с головной болью. Пересекая холл родильного дома, мельком увидел себя в зеркале и отвернулся...
Навстречу шла женщина в белом халате.
— Посторонним сюда нельзя.
— А потусторонним, — спрашиваю, — можно?
Медсестра замерла в недоумении. Я сунул ей редакционную книжку. Поднялся на второй этаж. На лестничной площадке курили женщины в бесформенных халатах.
— Как разыскать главного врача?
— Выше, напротив лифта.
Напротив лифта — значит, скромный человек. Напротив лифта — шумно, двери хлопают...
Захожу. Эстонец лет шестидесяти делает перед раскрытой форточкой гимнастику.
Эстонцев я отличаю сразу же и безошибочно. Ничего крикливого, размашистого в облике. Неизменный галстук и складка на брюках. Бедноватая линия подбородка и спокойное выражение глаз. Да и какой русский будет тебе делать гимнастику в одиночестве...
Протягиваю удостоверение.
— Доктор Михкель Теппе. Садитесь. Чем могу быть полезен?
Я изложил суть дела. Доктор не удивился. Вообще, что бы ни затеяла пресса, рядового читателя удивить трудно. Ко всему привыкли...
— Думаю, это несложно, — произнес Теппе, — клиника огромная.
— Вам сообщают о каждом новорожденном?
— Я могу распорядиться.
Он снял трубку. Что-то сказал по-эстонски. Затем обратился ко мне:
— Интересуетесь, как проходят роды?
— Боже упаси! Мне бы записать данные, взглянуть на ребенка и поговорить с отцом.
Доктор снова позвонил. Еще раз что-то сказал по-эстонски.
— Тут одна рожает. Я позвоню через несколько минут. Надеюсь, все будет хорошо. Здоровая мать... Такая полная блондинка, — отвлекся доктор.
— Вы-то, — говорю, — сами женаты?
— Конечно.
— И дети есть?
— Сын.
— Не задумывались, что его ожидает?
— А что мне думать? Я прекрасно знаю, что его ожидает. Его ожидает лагерь строгого режима. Я беседовал с адвокатом. Уже и подписку взяли...
Теппе говорил спокойно и просто. Как будто речь шла о заурядном положительном явлении.